Возвращавшиеся с полей, с пасек, с маральников черновушане загоняли скот и птицу во дворы.
Проскрипели тяжелые колеса. Тишка без ошибки определил:
«Артельщики проехали».
Он представил, как ночью придет к Виринее и расскажет обо всем, что произошло с ним за последние дни. И как они вместе будут смеяться над Герасимом Андреичем.
«А вдруг Вирка не поверит?! Вдруг?»
Тишка вскочил, ему стало жарко.
Шагов Виринеи парень не слышал. Вдова тихонько окликнула его.
Тихон вздрогнул и рванулся к двери. Лицо его радостно вспыхнуло.
— На-ко вот поскорей… — Виринея присела у дверей на корточки и просунула ему в отверстие кусок калача, смазанный медом.
Тишка откусил и, жуя и волнуясь, стал объяснять:
— Насторожил это я…
— Да ты жуй, Тишенька, я подожду…
— Слушай. Сижу я, значит, а кругом темь…
— Идет кто-то сюда, Тиша, я побегу.
— Нагрей мне местечко на постели, — шепнул ей Тишка.
— По каким таким законам разговоры с арестантом? — заругался вслед Виринее Егор Егорыч.
— Да будь ты трое-трижды… Вот-то еще накачался на мою шею!.. — Тишка сжал кулаки и отодвинулся в угол.
Раннее утро угадывалось только по неистовому крику петухов. Поднимающийся туман обронил капли росы на блеклые травы. Озираясь, Тишка пробежал к амбару, лег на живот и стал вползать.
Углы амбара лежали на четырех пнях. Дыра от земли до нижних бревен была невелика, но Тишка свободно продвинул и голову и грудь. Он спешил, ноги у него были еще наружи.
Егор Егорыч увидел Тишку еще из окна, когда он, согнувшись, пробегал через площадь.
«Мемнонка выпустил за взятку».
Егор Егорыч хотел было поднять крик, но, увидев, что Курносенок пополз уже под амбар, выскочил полуодетый из дому.
— Подкоп! Из каталажки на воровство! На месте преступленья…
Рыклин решил схватить Тишку за ноги и созвать народ. Он уже видел себя в сельсовете главным свидетелем.
Только Егор Егорыч схватил Курносенка за мокрые от росы сапоги, как тот с испугу со страшной силой взбрыкнул ногами. Пальцы Рыклина скользнули по голенищам. В тот же момент от удара каблуками в лицо Рыклин опрокинулся и взревел. Из носу и разбитых губ хлынула кровь. Егор Егорыч зажал рот ладонью. Ноги Тишки скрылись под амбаром.
— Ух, да отвалились бы они у тебя, окаянного! — плевался кровью Рыклин. — Ну, погоди! Мы тебе, вору, покажем, как честных людей каблуками в морду!
Нос и губы Егора Егорыча так вспухли, что ему трудно стало выговаривать слова.
Тишка накрылся зипуном и первое время лежал молча. Потом на него накатил неудержимый смех.
Дома Егор Егорыч забинтовал разбитое лицо полотенцем и так, с кровью на бороде, отправился к председателю сельсовета.
Вскоре с лопатою пришел к амбару дедка Мемнон. Кряхтя и ругаясь, он завалил землею нижние бревна.
Тишка лежал, не поднимая головы, ни одним движением не отозвавшись на ворчанье старика. Он перебирал в памяти все слова, приготовленные им в доказательство своего неучастия в воровстве ульев, но с ужасом убеждался, что ничего не может сказать в свою защиту.
Еще ночью он обо всем поведал Виринее, но по тону ее голоса чувствовал, что и она не верит ни одному его слову.
Время тянулось медленно.
«Сдохнуть бы уж, чем этак мучиться!» И только при воспоминании об ударе сапогами лицо Тихона расплывалось в неудержимой улыбке.
«Шешных людей в морду…» — передразнил он Рыклина. — Зашипел, как гусыня на яйцах. Знал бы, что ты, не так бы еще урезал…»
Нежданный приход Герасима Андреича за капканом разбудил в Селифоне дремавшую охотничью страсть. Он достал винтовку и принялся ее чистить. Разбирая охотничье снаряжение, вспоминал свой последний промысел с Тишкой в Глухой пади. Казалось, только вчера скользил он на лыжах по крутикам, всматривался, вслушивался в звонкую игольчатую ость кедров. Сметал с высоких вершин белку за белкой.
«Махну-ка я в тайгу! Козлишке, может, рога сшибу, глухаришку какого-нибудь напугаю…»
— Фрося! — еще на пороге закричал он.
Евфросинью удивила необычная оживленность Селифона. За все лето он впервые назвал ее Фросей.
— Корми обедом, да тронусь-ка я в горы. По охотишке душа соскучилась.
Евфросинья громко и радостно загремела посудой.
— В добрый-ко час, в добрый-ко час!
Она наложила ему в сумку и хлеба, и сала, и луку.
Селифон ел торопливо. Так он волновался при сборах на охоту только в юности.