— Грожданы! Митрий Митрич! — качнул он всем своим коротким телом в сторону Седова. — Мир! Мир смертельно волнуется главным вопросом об промысле, об кедровании. — Он помолчал немного. — Об хлебной уборке волнуется. И ты внемли миру, а не об самокритиках, не об жуликах Тишках там. Да ведь Курносенок-то из плута скроен, а мошенником подбит, — пренебрежительно махнул он рукой и отшагнул вправо.
— Правильно!
— Об промысле!
— На рукосчет!
Мужики сами подняли руки и держали их упорно и грозно, как выломанные из забора колья.
Седов махнул листком бумаги раз-другой, а руки все не опускались. Тогда он вскочил на скамейку и закричал:
— Я не начну о промысле, пока не проверну больного своего вопроса с Тишкой! Мы не допустим кулацкую агитацию против всей артели из-за отдельной, лично моей ошибки с Курносенком!..
Седов уставился на безмолвных братьев Селезневых.
Старший из них, Никанор, самый нескладный, словно выворотень, обросший мхом, открыл рот.
— Не с той ноги пляшешь, Митьша! Коли лучику вдоль! Поперек не расколешь. Но ежели на то пошло, что кто кого переупрямит, — твоя власть. Пусть кукарекает, мужики! — И сел, не глядя ни на кого.
Комсомольцу Никите Свищеву Дмитрий приказал привести Курносенка.
Тихон вошел с поднятой головой и возбужденно сверкающими глазами. Нечесаные волосы его сбились, как войлок, отчего небольшая голова Курносенка казалась еще меньше.
Он беспокойно отыскивал глазами Виринею и, когда увидал ее, торжествующе улыбнулся.
— Плюй в глаза, а им все божья роса… только ухмыляются…
— Убивать этаких на преступном месте!..
— Парень-чистяк — неделю не умыван, нечесан…
— Страдалец пречестной, легко ли: ты плохо положил — у него пузанько разболелось…
Но Тишка нес в себе радостную уверенность, что потрясет всех правдивым своим рассказом. Даже под суровым взглядом Дмитрия Седова он улыбался.
— Стань тут! — раздался голос Седова, и Тишка послушно прижался к стенке.
Никита с незаряженным дробовиком встал рядом.
Через головы, не отрываясь, смотрели на преступника Виринея и мать Тишки, старая Даниловна.
Седов прокашлялся и заговорил в напряженной тишине:
— Скажу я вам о своей собственной промашке, как вред от нее нам получился большой. Вот-де у вас кто в артели, воры и мошенники, не ходите в артель. А потом, как полагается, и самого Тишку спросим и в народный суд в район отправим.
Курносенок перехватил испуганный взгляд Виринеи.
— Через что же я заблудился, товарищи? — продолжал Седов. — Неправедное мое рассуждение было такое. Отчего воровал Тишка при старом режиме? Да оттого, что все управление было воровское. Вот от слабости своих сил и грешил Тихон. Вы же сами его за это только печкой не били, а об печку — наше почтение… И вот я рассуждал: могут быть лишние у нас бедняки?.. Не могут. Исправиться может Тихон? Может.
— Хватит про Тишку!
— Печенки проело!..
— Про промысел!..
— Про про-мы-сел!..
Напрягшись до красноты лица, Дмитрий силился перекричать собрание. Он беспомощно озирался по сторонам. Горсточка прижавшегося к стенке бедняцкого актива самому ему показалась жалкой.
«Ну и где пропали? Где?» — беспокойно смотрел он в окно.
Седов чувствовал, что разнузданность собрания объясняется не только остротой вопроса о выходе на промысел, но и скрытой кулацкой агитацией против помощи колхозникам.
— Дернул дьявол понадеяться на себя… — громко говорил он, не опасаясь быть услышанным.
Тишка забился в угол и смотрел беспомощно, как птица с перебитыми крыльями. Он вновь ясно почувствовал, что не только никто не поверит ему, но даже и не будут слушать его, не дадут говорить.
Рев начал постепенно утихать.
С поднятой над головой толстой книгой к Седову вновь пробирался Егор Егорыч.
Теперь Дмитрий был рад даже, что Рыклину удалось остановить вышедший из берегов крик.
Егор Егорыч перекрестил старый, в рыжем кожаном переплете, закапанный воском том и раскрыл его на ленточной закладке.
Гул окончательно стих.
— Слушайте, грожданы, и особенно ты, Митрий Митрич! Глава двадцать третья, пятая книга Моисеева второзакония. Стих первый и второй.
Шеи мужиков вытянулись, в глазах залегло острое ожидание.
— «У кого раздавлены ятра или отрезан уд, тот не может войти в общество господне. И десятое поколение не может войти в общество господне…»
Рыклин прочел и торжествующе обвел глазами присутствующих.
Дмитрий улыбался, но по лицам мужиков он видел, что они все принимают всерьез.