Егор Егорыч работал молча. Плечи его ныли, хотелось спать. В деревне сейчас пировали помочане. И он и Селезнев сказались больными.
Утром на другой день Дмитрий Седов посмотрел им в глаза, улыбнулся, но ничего не сказал.
«Неужто догадался, кривой черт»? — подумали и Рыклин и Селезнев.
На общем сельском собрании Дмитрий Седов вынул из кармана заявление и громко прочел:
— «В колхоз «Горные орлы».
Сил моих больше нет ходить сбоку жизни. Ночами не сплю, еды лишился. Другого выхода, как к вам, нету. То же советую сделать и соседям моим — Фоме Недовиткову и братам Свищевым.
Акинф Овечкин, середняк».
Акинф, и на этот раз председательствовавший на собрании, потупился. Кровь от лица его отхлынула. Черновушанцы приподымались на носки, вытягивали шеи, пытались взглянуть на Акинфа, словно никогда не видели его.
Кто-то из дальнего угла сказал:
— Просватался все-таки, Акинф…
Но шутка не вызвала смеха.
Тишина нависла над собранием.
К артели, организованной из захудалой бедноты приезжим из города коммунистом, черновушанцы привыкли, но в живучесть ее мало кто верил… Поэтому вступление такого хозяина, как Акинф Овечкин, поразило всех.
Тогда-то и выступил с приготовленным докладом Дмитрий Седов.
Итоги кружили голову. Эту ночь Дмитрий не спал. Попытался представить будущее колхоза через пять лет, и оно поразило его воображение.
Вдесятеро увеличенная тракторами, убираемая комбайнами посевная площадь. Электричество в домах. Шоссейная дорога через горы. И по ней собственные, колхозные грузовики с надписью на кузове «Горные орлы» бегают в район, в округ. Маральник в тысячу голов. Пасека на две тысячи ульев. Маслодельный завод. Средняя школа.
Дмитрий закрыл глаза и, словно в кинематографе, увидел, что через горные реки, по новеньким мостам, с желтыми еще перилами, бегут, погромыхивая бочонками с маслом, бадейками с медом, ящиками с маральими пантами, собственные машины, а на бочонках сидит он, Дмитрий Седов…
— Кто мне скажет, что мы не растем? — спрашивал он собрание, вперив горячий глаз в черновушан. — Никто! Факт налицо! Страна в гору — и мы в гору. Тракторные заводы, грузовики советская власть, великая наша партия крестьянину строит? — перешел он к излюбленной им манере непреложных доказательств вопросами и ответами. — Что у нас в артели было в первую весну? Пять пар мужских рук да несколько худоногих конишек. А теперь? Но не в этом главное достижение жизни нашей. Главное — в движении сознательности. Вот вам большевистская подпора — комсомольская ячейка. Вот вам Акинф Овечкин, которого мы определили нашим мараловодом за его большую приверженность к маралам… Я сегодня ночь не спал…
И Дмитрий рассказал собранию и о грузовиках, и о тракторах, и о комбайне, который и жнет, и молотит, веет — «под круговую».
— Посев тогда мы будем проводить в десятидневку. Уборку — тоже в десятидневку. Двадцать–тридцать рабочих дней в году — и горы хлеба! А масло! А мед! А орех!.. А маралий рог! А пушнина! И это же, дорогие товарищи, не голая моя фантазия. Это же великая наша партия доказывает на неопровержимых фактах…
Перебивая один другого, заспорили, закричали близнецы Свищевы Ериферий и Елизарий.
— Возьму и подмахну! Подмахну, братан! — набрался смелости Елизарий.
Дрожащими пальцами он подписал заявление, тут же написанное по его просьбе Костей Недовитковым.
Тотчас же Ериферий, распихивая мужиков, тоже пробился к столу.
— Один раз умирать… — и, тоже малиновый от волнения, лег всей грудью на стол подписывать свой документ.
Следом за Свищевыми коротко и хмуро объявили о вступлении два брата Ляпуновы.
Обругав все собрание, убежал домой Емельян Прокудкин. Вконец растерявшийся Фома Недовитков тоже начал пробираться к выходу, но его заметил Костя и толкнул Дмитрия.
— Улепетывает мой подшефный! — указал он на отца глазами.
— Ты куда? Куда ты? — остановил Недовиткова Седов.
Фома покорно вернулся, но на все уговоры Дмитрия и Герасима Андреича твердил одно:
— Погодите! До комбая погодите, мужики!
С потертыми заявлениями пробились к столу однорукий Кузьма Малафеев, опытный соболевщик, и с ним два его спутника по охотам — братья Бурнашевы. Подал заявление и редковолосый мужик с желтым и дряблым, бабьим лицом Никандр Краснозобов.
— Как налимы в мордочку, сами лезут, будьте вы прокляты! — Никанор Селезнев так хлопнул дверью, что зазвенели стекла.