Оживление на пасеках было тоже особое. Задушенные пчелиные семьи выметались прочь. Из ульев выламывали мед и вощину, а пустые ульи расставлялись по пасечным лужайкам.
Миллионы сухих пчелиных трупиков растаскивались муравьями.
Из пасеки в сто ульев сохранялось не более десятка самых слабосильных, для «пчелиного гуду», чтоб на постановке «мертвым не пахло».
Мед и воск прямо с омшаников вывозили амосовцы в светлоключанское сельпо. Немудрые кооператоры радовались притоку воска и меду, скотских и маральих кож.
— За два года бывало раньше не удавалось заготовить столько… Сказывают, и на пчелу и на скотину в Черновушке нынче урон… Не перекинулось бы к нам!
Пчелиный «урон» и скотский «падеж» перекинулся из Черновушки в Светлый ключ и окрестные деревни.
Коммунисты, комсомольцы, колхозный и сельсоветский актив выбивались из сил, пытаясь затушить разбушевавшееся полымя убоя. Враг давал новый бой.
В черные весенние ночи по глухим дворам и маральникам не переставая хрипел скот, а надо было собирать семена, пахать, сеять, проводить подписку на заем.
Только в мае удалось закончить перепись уцелевшего не обобществленного еще скота, отобрать подписки, запрещающие злостный убой в единоличном секторе, вынести решение общего собрания об отдаче под суд таких злостных убойщиков скота, как Автом Пежин, Амос Карпыч и Мосей Анкудиныч.
Просматривая списки уцелевшего скота, Дмитрий удивился, что из всех зажиточных середняков только у Егора Рыклина поголовье осталось прежним.
Низкорослая, квадратная, как шкаф, с черными бегающими глазками Макрида Никаноровна Рыклина была женщина упрямая.
— Кому на ком жениться, тот в того родится, — говорили о чете Рыклиных черновушане. — Он мудрый, чертушко, а она — его жена.
Макрида Никаноровна оказала мужу:
— Из родного, любимого моего дома меня вынесут только ногами вперед. Умному человеку и тут должно хорошо быть. Разумный и с сатаной поладит. Две же бараньи головы и в котел не влезут…
Егор Егорыч давно все рассчитал и взвесил.
— Нишкни, жена! Собирайся, виду не оказывай, молчи да дышь — будто спишь…
Вечерами Егор Егорыч часто забегал к Седову «на огонек».
— Темные мужики наши похожи один на другого, как пеньки в лесу. Только один потолще, другой потоньше. А умом и тот осиновый пенек, и этот — березовый комелек. По совести тебе скажу, Митрий Митрич, политически умных людей у нас в деревне — ты да я… Ну вот и тянет к тебе. Тянет, да хоть ты что хошь… Скажем, взять ученые книги. Ну кто со мной об них, кроме тебя, поговорить может… Вот, например, вчера читаю и диву даюсь умным словам. Слушай сюда, — Егор Егорыч подвинулся к Дмитрию и выпалил залпом: — «Если в естественном животном мире трутни убиваются рабочими пчелами, то в духовном мире, наоборот, пчелы убиваются трутнями». И вот теперь да поверни-ка ты, Митрий Митрич, все это к нашему положению в черновушанском мачтабе. А слово «мачтаб» — это вроде будто бы примерка, — пояснил Егор Егорыч Седову, смотревшему на него полуприщуренным глазом. — Да, дак вот, к примеру, всем нам хорошо известны лишонцы, трутни черновушанской жизни. Служитель опиумного культа уставщик Амос, — Егор Егорыч загнул палец. — Кровопивец, купец неправедный и великожадный Автом Пежин, — Рыклин снова прижал к ладони короткий палец. — Ну, и еще Мосей Анкудиныч Зацепин, ограбивший даже восприемника своего — Омельку Драноноску… Итого три… Ну, а нам-то уж с тобою доподлинно известна справедливая установка насчет подобных трутней жизни. И чего только районные власти медлят? И чего только ждешь, чего зеваешь ты?! Скот дотла вырезали? Вырезали! Пасеки кончили? Кончили! Пролетарьяту убыток? Да еще какой! Было время, Митрий Митрич, — вскользь сказал Рыклин, — и я о вас тоже не совсем правильно думал. Не скрою, был грех, и думал и обсказывался… Ну, а теперь вижу, убедился, как ты справедливо изволишь выражаться, на факте. А чистосердечно. — откровенного человека ценить надо. И вот опять же, что говорил я? Не потаюсь. Вот, скажем, я зеленый ставень на доме люблю, крыльцо там с балясинами, поднебесной краской крашенное. И мне оно доставляет радость. И я из шкуры своей вылезаю, ночи в справедливом труде недосыпаю, кусок недоедаю, а тянусь, чтоб глазу своему приятность доставить, а вы — все в общий цвет, все балясины к черту… Но вот прочел я все ваши ученые книги и на житейской практике увидел, что никто никого в колхоз силком не загоняет, а все по справедливой добровольности, и все понял, и во всем убедился…