«Никакого принуждения, одни разъяснения…» В инструкции — одно, а в письме — другое!.. Что за басня? Ну ладно, разъясним…»
Однако сомнения, закравшиеся в душу, не давали покоя. «Поосторожнее все-таки, Иван Семеныч…»
В комнату вошел Герасим Андреич. Уполномоченный еще сильнее забарабанил в стекло.
— Звал, товарищ Опарин?
Иван Семеныч не отозвался. Герасим Андреич повернулся, но Опарин тоже повернулся.
— Звал! — уполномоченный задумчиво смотрел в окно.
— Мы что же, Иван Семеныч, в кошки-мышки играть друг с другом, видно, будем, — теряя спокойствие, заговорил Петухов.
Уполномоченный сорвался со стула и закричал:
— Это вы с советской властью в мышки-кошки играете!
Опарин чувствовал, что в совете стало вдруг тихо, что за стеной его слушают мужики, и не снизил голоса.
— Это вы в расчете на преступный самотек всех черновушан тянете в кулацко-анархистское болото. Ваши черепашьи настроения — подкулацкие настроения… Они… — Иван Семеныч приблизился вплотную к Петухову, — они… за них товарищ Кузьмин спросит. Спросит и подтянет к Исусу…
Лицо Петухова начало бледнеть. Он хорошо помнил споры с Дмитрием Седовым и даже подлинные свои слова: «Не уговаривать, не разъяснять, а ждать, когда единоличник сам поймет, увидит выгодность и придет в колхоз».
— Да, товарищ уполномоченный, я же свою прошлую ошибку насчет того, чтобы ждать, признаю и я не против этого… — Герасим Андреич был растерян, подавлен.
Но Опарин закричал:
— Всей собственной практикой я доказал тебе, что такое…
Петухов уже не мог сдержаться и, перебивая, тоже закричал:
— Замытарил, застращал ты нас, товарищ уполномоченный!
— Хватит! — Опарин так ударил кулаком по столу, что подпрыгнула чернильница. — Скажи Рожкову, чтоб по этому списку через каждые четверть часа вызывал ко мне для разъяснения упорствующих единоличников… Я им разъясню, что козел не овца. И чем у него шерстка пахнет…
Егор Егорыч попросил Опарина дать ему список самых упорных черновушан, могущих сорвать «стопроцентную коммуну».
За опаринскую идею организации коммуны вместо артели обеими руками ухватился Рыклин:
— Как есть и будет она первой показательно-образцовой во всем нашем районе постольку, поскольку мне известно, других подобных у нас нет.
Вечером Рыклин принес Ивану Семенычу от упорствующих заявления о вступлении в коммуну.
Текст всех заявлений был один и тот же:
«Осознав свои заблуждения, на основании подробного и досконально-политического разъяснения уполномоченного тов. Опарина, вступаем смелой ногой в коммуну со всеми нижепроистекающими выводами».
Опарин бережно свернул заявления и положил в портфель.
— Я так мыслю… — сказал Иван Семеныч, — мыслю я так, Егор Егорыч, — повторил он, — насчет сегодняшнего главнорешающего момента, что председателем я выдвину тебя…
— А вот я и напротив выскажусь, Иван Семеныч. Первое — по причине прирожденной моей скромности и незаметности. Второе — как вы там ни вертите, а я все-таки середняк. Выдвинуть же в председатели собрания, по политическим соображениям, нужно или Фому Недовиткова, или же Малафеева Кузьму — однорукого инвалида, партийца, бедняка и так далее.
Уполномоченный согласился.
Опарин написал Кузьмину письмо.
«С тех пор как я приехал к месту работы и разъяснил, как вы и наставляли меня, каждому домохозяину преимущественную выгодность коммуны перед колхозом, поднялся у всех невиданный прилив бодрости. Крестьянин, буквально в смысле слова, ходко потек навстречу вашим директивам…»
Марина вошла в кабинет Обуховой и села в угол. У Марфы Даниловны, как всегда, было людно. Во время разговоров с делегатками текстильной фабрики Обухова вскидывала глаза на Марину. Видно было, что подруга была чем-то взволнована. Не переставая, она крутила свернутую в трубку газету.
Обухова перевела взгляд на часы: рабочий день кончался.
«Не в типографии ли чего вышло у ней?..»
Марфа Даниловна проводила делегаток и повернулась к подруге:
— Ну?
Марина протянула газету.
— Селифон… — губы ее дрогнули.
Марфа Даниловна отыскала заметку. Читая, пропускала строчки.
— Так обливать грязью честных сельских активистов! Матрену Погонышеву — коммунистку тоже…
— Это же глупость и подлость!
— Отец пишет, у них полный развал. Я поеду туда сама, — Марина пошла из кабинета.
— Погоди!
В нетерпеливом повороте головы, в выражении глаз Марины застыло удивление.