— Хватит! — сказал председатель, взбешенный явною ложью близнецов. — Идите домой и поправляйтесь. И чтоб, Герасим Андреич, — Селифон повернулся к бригадиру, — без моего разрешения на работу их не допускать!
Адуев сел на лошадь и поехал во вторую бригаду. С лошади он еще раз крикнул близнецам:
— Самое время сейчас в холодке лежать, когда вот-вот хлеб посыплется! Идите же, я вам говорю!..
Свищевы постояли у бригадной коновязи и потянулись домой.
В деревне было пусто.
— Сурьезный, чего доброго… — Елизарий не договорил и зашел в сырую прохладу погреба, уставленного кринками и горшками с молоком и простоквашей.
— Неси-ка калач, пополуднуем, братка, — позвал он Ериферия.
Братья выпили по кринке молока, съели по горшочку простокваши и тут же задремали, привалившись к стенке.
Первым проснулся Елизарий и долго не мог понять, где он. Вскоре проснулся Ериферий и предложил:
— Пообедаем, братка…
Они пошли в дом, вытащили из печи чугун со щами, приготовленными к вечеру, и пообедали.
— Оно конечно, но… — начал было Елизарий и замолчал.
Время тянулось, как езда на быках. Поздно вечером пастух пригнал стадо, народ вернулся с поля, деревня наполнилась шумом и движением.
После вечерней дойки пришли с молочной фермы жены близнецов. Новость об изгнании молодым председателем их мужиков с поля была известна на ферме уже в обед.
За ужином никто не проронил ни слова. И это молчание было тяжелее любой ссоры.
Не выдержал Елизарий и, облизывая ложку, криво улыбаясь, сказал:
— Ну вот, бабы, теперь мы на ваши трудодни перешли. Не угодили новому председателю… Не прогоните? — попытался засмеяться он, но даже и Ериферий, всегда и во всем копировавший брата, не поддержал Елизария.
Легли близнецы раньше обычного, но долго ворочались на постелях.
— У каждого живот заболеть может… — негромко сказал Елизарий.
Он знал, что брат не спит, но Ериферий не отозвался.
Утром братья решили идти за хариусами, но крючки у лесок кем-то были оборваны, а попросить не у кого — народ чем свет уехал, ушел в поле.
Братья разошлись в разные стороны: Елизарий — за ягодами, Ериферий — по грибы. Это был первый случай, когда они были в тягость друг другу.
В обед снова сошлись в прохладном погребе.
— Врут, позовут, — сказал Елизарий.
— Я тоже так думаю, что позовут, — мрачно отозвался Ериферий и замолчал.
Ужин был еще тяжелее, чем вчера. Женщины, как назло, говорили о том, что обещают в магазин на хлебозаготовку и готовые шерстяные юбки, и шелковые чулки, и мужские пиджаки с жилетками.
— А хлебец-то сыплется… Позовут! Убей бог, позовут! — сказал Елизарий.
— Я тоже так думаю, — еще мрачнее сказал Ериферий и поспешно вылез из-за стола.
Но он не отправился спать, как обычно, а, боязливо озираясь, надел картуз и тихонько вышел за дверь.
…Не успел Ериферий переступить председательский порог, как запыхавшийся Елизарий стоял уже рядом с ним.
Селифон Абакумыч писал сводку. Лица близнецов ему были видны плохо, но по тону их голосов Адуев понял все.
— Селифон Абакумыч, — начал, как всегда, Елизарий, — прости ты нас Христа ради…
— Поправились мы, вот с места не сойти… — присоединился Ериферий.
Адуева разбирал смех, но он сдержался и сказал строго:
— А я думал, у вас совсем совесть потеряна, мужики.
Герасим Андреич решил со своей бригадой на все жнитво и молотьбу переехать в поле.
— Сами посудите, товарищи: золотые часы и утром и вечером на езду теряем. Ну, бабе там хлебы испечь, рубахи постирать, у нас же вся забота в пшеницах. А они вон какие нонче…
По примеру первой бригады в поле переехали и лебедевцы.
В помощь Герасиму Андреичу к первой бригаде прикрепился Вениамин Татуров. Селифон пошел к Ивану Лебедеву. Рядовых коммунистов тоже распределили поровну.
По просьбе Адуева совхоз «Скотовод» выделил горно-орловцам две молотилки.
На токах закипела круглосуточная работа. Азарт соревнования в уборке захватил всех, от стариков до ребятишек, перебросился в соседние колхозы. Об этом позаботился Вениамин Ильич.
«Не для чужого дяди — для себя и для родного советского государства стараемся: наше богатство — его сила. Его сила — наше богатство и счастье», — эти слова, записанные Татуровым в договоре на соцсоревнование между колхозами, через газету облетели весь район.
Зато не только в Черновушке, но и по всему горному Алтаю не было еще случая, чтоб с хлебом отмолотились к средине октября. Об этом только мечтал покойный Дмитрий Седов.