Журналист засмеялся и прервал Адуева:
— «Босы, как гуси, сделались», — это, конечно, очень образно сказано, но меня не это, товарищ Адуев, меня поворот к высокому трудодню в вашем колхозе интересует…
Селифон с удивлением посмотрел на журналиста: он не понимал, как можно говорить о достижениях, не сказав о трудностях, об ошибках, через которые они прошли. Но он не стал спорить со своим собеседником.
— Как бы это вам сказать, не соврать… Первое дело — трактора от совхоза… Ну, а потом главный поворот у нас произошел из-за правильной расстановки партийцев, комсомольцев и вообще всех людей и наистрожайшей проверки выполнения ежедневных планов. Раньше бывало бригадиру только бы из двора выгнать. Придет вечером в поле и самих же колхозников спросит: «Ну как тут у вас?» И каждому палочку в книжку поставит. А одни, как близнецы Свищевы, дома до полудня проспали, другие, как Матрена Дмитриевна Погонышева, от утренней и до вечерней зари работали. С таким подходчиком чуть-чуть и добрых колхозников в лодырей не переделали. Кончили с этим. На твердые нормы выработки перевели всю работу, а невыполняющих — греть без жалости. И стал у нас с той поры трудодень крепнуть.
Селифон подумал и добавил:
— Ну, конечно, пушнина, кедровый орех, пасека, маралий рог нам сильно помогают. Это надо понимать, это обязательно запишите, без этого так скоро бы не подняться нам. Конечно, и сейчас много еще недохваток, но, как говорится, на твердую дорогу выбираемся.
Повсюду шли такие же разговоры. Рассказывая, Адуев прислушивался к показателям других колхозов. Четырнадцать — восемнадцать килограммов зерна на трудодень в ряде земледельческих кубанских колхозов волновали его.
«Какие же мы еще бедные против других!» — думал он.
Адуеву показалось, что и журналист тоже не в большом восторге от их семи килограммов на трудодень, когда рядом есть такие богатеи. Кто, кто, а Селифон-то хорошо знал огромные, не использованные еще резервы своего колхоза, на какие они думают налечь в будущем году. Но он удержал себя и решил закончить так, как подсказывала ему совесть:
— И вот почему я, может быть, не так красно про дела свои рассказываю, сознаюсь. Наказ мне дан — не хвастать. Секретарь нашей партийной группы Вениамин Ильич Татуров и секретарь райкома товарищ Быков велели передать съезду, — Адуев достал из кармана бумажку и начал читать: — «Мы гордимся, что нашему району выпало такое счастье, как собственный делегат на Всесоюзный съезд. Но головокружения от успехов у нас не будет — сделали только первый шаг. Хорошо знаем: нужно еще крепче за дело браться, чтоб добиться лучших достижений…»
Эту фразу журналист записал в блокноте.
До открытия съезда посетили Мавзолей Ленина. Тихо прошли один за другим. Трепетно было на душе у Селифона. Чувствовал он, что то же самое испытывали и все делегаты. Молчал. Молчал и его спутник Прозорин.
Вечером в 6 часов 25 минут съезд был открыт.
Делегат средневолжского колхоза внес предложение избрать почетный президиум.
Из боковой комнаты вышли члены Политбюро Центрального Комитета партии.
Адуева подхватил горячий вихрь и точно понес на своих крыльях. Он и хлопал и не отрываясь смотрел на сцену. Высокий, он хорошо видел, как руководители партии осматривали переполненный ликующим народом зал.
Все, что скопилось в душе Селифона за всю его осмысленную жизнь, все волнение по дороге в Москву, весь трепет, с каким входил в этот зал, — все это вылилось в восторженном крике, в неистовых всхлопах ладоней…
Душа Селифона взмыла как птица. Щемило сердце от ощущения набранной головокружительной высоты. Он в Москве! Он видит продолжателей дела Ленина!..
На сцену в президиум шли и шли делегаты: празднично сияющий Прозорин в новом темно-синем костюме и желтых ботинках, старая крестьянка в подшитых валенках, туркмены, горцы в мягких ичигах, беловолосый ударник помор в нерпичьих унтах. Простые колхозные люди многонационального Союза шли в президиум, руководить первым своим съездом.