Он не перестал бывать у Дымовых и после того, как счастливо повернулась его личная жизнь.
— Мариша!.. — закричал Адуев в сенях, открывая дверь. По быстро удалявшимся ее шагам он почувствовал, что жена напряженно ждала его и, чтоб скрыть волнение, убежала из передней.
Марина вышла навстречу, обрадованная ранним его возвращением домой.
— Кричи «ура»! — Лицо Селифона было такое счастливое, что Марина, смеясь, крикнула:
— Ур-ра!
— Василий Павлович согласился взять с весны шефство над нашим опытным комсомольским участком. А это же, понимаешь, такое дело… Тут одно цепляется за другое: высокие урожаи потянут культурность, электричество, радио, библиотеку. Черт-те что куда стреляет это дело…
Марина смотрела в расширенные глаза мужа, и ей казалось, что душою он сейчас где-то далеко, что ничто не занимает его сейчас больше, чем эта пламенная мечта. И странно — обида больно кольнула ее в сердце.
А Селифон все стоял, глубоко задумавшись. Марина подошла к мужу, взяла его за подбородок, подняла опущенное лицо и внимательно посмотрела ему в глаза.
— Скажи, ты вспомнил обо мне сегодня вечером хоть раз? — спросила она его очень серьезно. Селифон удивленно, почти растерянно посмотрел на жену, и, не понимая как следует ее вопроса, машинально ответил:
— Ну конечно, конечно…
Марина отошла от него к окну.
«Нет, он совсем другой стал…» — обиженно шептала она, глядя в темноту.
Братья-«одночасники» (близнецы) Свищевы и двое подручных сидели на крыше скотного двора, наполовину обшитого новым тесом.
— Благодать-то, благодать-то господня! — сказал Елизарий, сняв меховую ушанку.
— Да, уж весна, Елизарь Мемноныч (в хорошем настроении братья называли друг друга по имени и отчеству), на заказ излажена. Не воздух — самопар!
— В такую теплынь зерно на третий день ростком проклюнется, — охотно отозвался Ериферий.
И плотники и их подручные смотрели на легкое весеннее небо и блаженно жмурились.
Несмотря на тепло, Свищевы были в полушубках, валенках и меховых шапках.
Подручные из недавно принятых в колхоз двадцати семей новоселов, разморенные солнцем, дремали.
По дороге к ферме приближался верховой.
— Председатель катит! — крикнул Елизарий.
— Саврасый вваливает, ног не видно, — узнал иноходца и Ериферий.
Подручные поднялись. Их заспанные лица, осоловевшие глаза словно сейчас только увидел Елизарий и заругался:
— Рожи-то, рожи-то набрякли! Не догляди — на ходу уснут… Таскайте тесины на крышу, мазницыны внуки!..
Послушный поводу конь повернул к шумевшим плотникам.
— Селифон Абакумыч! Селифон А-б-бакумыч! — закричал сверху Елизарий. — Это разве порядок? Гвозди где? Где гвозди?
Елизарий поспешно начал спускаться по качающимся сходням. Ныряя под стропила, спешил за ним Ериферий.
Живот Елизария по полушубку перепоясан полотенцем, у Ериферия — веревкой. Селифон смотрел и на растоптанные валенки на ногах двух братцев и на меховые полушубки и шапки:
«Теплые мужички! К случаю придрались: гвоздей действительно нет».
— Как хочешь, председатель, — а гвоздь хошь рожай! — приступил Елизарий.
— То есть какие же после этого графики, трудовые дисциплины?.. — подхватил Ериферий.
Адуев знал, что Свищевы преувеличенно шумливы; лишь потому, что за небрежную установку стропил правление оштрафовало их по пяти трудодней каждого и заставило переделать работу.
— Здорово, ударнички! — иронически сказал председатель.
Он поднялся на крышу и внимательно проверил смененные стропилины.
Братья напряженно следили за выражением лица Адуева.
— Ну вот, теперь тютелька в тютельку, хоть по ватерпасу проверяй.
— Да ведь мы же, Селифон Абакумыч, завсегда… Мы же из шкуры вылазим, — не мог скрыть улыбки Елизарий. — Но вот гвоздь, будь он неладен…
Селифон вспомнил, что еще зимою он купил десяток мотков катанки: «Кузнецы в ночь насекут на крышу». Рассматривая стропилины, он, сам кузнец и слесарь, обдумал, как легко можно приспособить машинку для резки проволоки, как просто и быстро выбить на домодельных гвоздях шляпки.
— Настилайте полы, а гвозди утром пришлю, — сказал Селифон, устремив осуждающий взгляд на обширный живот Елизария, перетянутый полотенцем.
Селифон был одет в серый, выгоревший на спине пиджак, в замшевые, под цвет пиджака, лосиновые брюки, заправленные за голенища высоких, полуболотных сапог. Елизарий, глядя на подбористого председателя, почувствовал неловкость и за свое полотенце, и за валенки, и за зимний полушубок.