«Завтра Марфа Даниловна…» — значит он весь вечер только и думает что о ней…»
За ночь Селифон прочел книжку от корочки до корочки. Трудные места брал напором: перечитывал по нескольку раз, словно сквозь густой шиповник продирался.
Уснула Марина, очевидно, очень поздно, потому что в окно она увидела лиловеющие громады облаков.
А он все еще не ложился.
То, что узнал Селифон из небольшой книжечки, потрясло пылкое его воображение. Его поразили титанические размеры знаний Энгельса, стойкость и убедительность доказательств.
В эту ночь Селифон понял, что еще ничего, ничего не знает. Что до сего времени он был слеп и, как слепой, случайно натыкался на случайные счастливые тропки и случайно брел по ним. Брел и даже убежден был, что ведет кого-то за собою. Думая о себе, Селифоне Адуеве, с прошлыми своими суждениями, иронически сказал вслух:
— Семья — она и семья. Вот тебе и семья! Царизм? Свергнули, и все. Глупец! Глу-у-пец!..
Ему показалось, что за эту ночь он на голову вырос уже только потому, что понял: нельзя быть спокойным при таких ничтожных знаниях, как у него.
Углубившись в Энгельса, Селифон почувствовал, что он словно впервые попал в тайгу, испещренную невиданными им следами. А разгадать их необходимо. Остаток ночи промелькнул незаметно. Утро застало его за чтением.
Проснувшаяся Марина удивленно смотрела на все еще читающего мужа.
Наконец Селифон встал из-за стола и с наслаждением, до хруста в суставах, потянулся.
— Ну, Марфа Даниловна, хотел бы я знать, что ты скажешь обо мне через годик!..
Он уже видел себя тем другим, каким будет после прочтения горы книг, подобной сегодняшней. Счастливая улыбка блуждала на лице Адуева.
Сегодня впервые Селифон как-то по-новому ощутил себя сыном величайшего в мире народа, точно только что проснувшегося от многовековой спячки и безудержно рванувшегося к высотам человеческой культуры.
Вдруг Селифон почувствовал устремленные на него глаза Марины и обернулся.
Лицо жены все так же было бледно, словно она не отдохнула за ночь.
— Сплючка! — Селифон шагнул к ней. — Сплю-учка! — весело тряхнув головой, протянул он, наклоняясь к бледному ее лицу.
Марина знала, что слово это Селифон употребляет в самые восторженные минуты и выражает оно самую задушевнейшую ласку, и все-таки она отвернулась от него к стене и закрыла лицо руками. Селифон схватил ее за руки и почувствовал, как сквозь плотно прижатые к лицу пальцы жены просачивались неудержимые слезы.
Он отнял ее сопротивляющиеся руки. Бледное лицо Марины, мокрое от слез, с пылавшими злобой глазами так поразило его, что он растерялся.
— Мара! — не выпуская ее рук, удивленно и в то же время испуганно сказал Селифон.
— Уйди! — она отчаянно рванулась из его рук и, не в силах сдерживаться больше, зарыдала.
— В чем дело?.. В чем?.. — растерянно повторял он, скова наклоняясь к ее лицу.
Марина не могла говорить от душивших ее слез.
— Да ты скажи… Ты пойми же, Мара, что я ничего, ничего не знаю…
— Ты!.. Ты не знаешь?
Она села на постели и отодвинулась от него в угол. Глаза ее мгновенно высохли.
— Зачем ты лжешь мне? Зачем, когда всю ночь до утра думал о ней? — Марина схватилась рукою за сердце.
Селифон, роняя по дороге стулья, кинулся в кухню. Пока бежал обратно со стаканом, половину воды расплескал на руки, на пол.
…Через полчаса тучи рассеялись.
Селифон гладил мягкие волосы жены, в чем-то оправдывался, что-то обещал, говорил ей что-то нежное. Но в глубине души его и напугал и оскорбил этот дикий, ничем не обоснованный приступ ревности.
Примирение было тяжелым, измучившим их обоих.
В десять часов утра пришла Обухова. Марфа Даниловна была одета в кремовое полотняное платье, перехваченное в талии черным лакированным пояском. На голову она надела в цвет платья простенькую панаму.
— Товарищи! Бессовестные долгоспанцы! — укоризненно закричала она с порога.
Марина, возившаяся в кухне, замахала руками, указывая на закрытую дверь горницы. Но Селифон уже проснулся, быстро вскочил с постели и стал одеваться.
— Не осуждайте, сестры, брата — во всем Мара виновата: ночью зачитался, не разбудила, проспал ради праздничка, — шутливо отозвался он на голос Обуховой.