Фрося прибежала к матери.
— Гонит он меня от себя, родимая ты моя мамынька.
— Не убивайся, дочь, окручен — не вывернется: козла назад рогами не ставят.
Верное лекарство от сердечной Селифоновой тоски отыскала Васена Викуловна.
— Молчи, доченька, счас я! — Она нацедила берестяной туес пенной медовухи.
— На-ко, родная, благословясь. В хмелю перегорит, протрезвится — человеком станет. И не круши сердце, Апросинья Амосовна! У каждого из нас всего на веку перебывало, не одна мозоль на печенках изношена. Оно только со стороны будто кажется кругло да гладко, как на яичке, а всякого копни — упился бедами, опохмелился слезами…
Фрося накрыла туес фартуком и понесла домой, к Селифону.
Селифон сидел в горнице, навалившись грудью на стол.
«Черней земли!» — со страхом подумала Фрося и робко провела ладонью по его голове. Селифон поднял налитое кровью лицо и уставился на нее мертвым взглядом.
Потом взял туес и стал пить через край.
— Сс-е-ели-фо-ша, кр-р-овиночка моя! — чуть слышно сказала Фрося, низко наклонившись к лицу его.
Но Адуев уже снова был неподвижен.
— Ячеишники свояки!.. Бабку свою опроси!.. — вдруг бесстрашно закричала она.
— Во-он! — грозно прохрипел Адуев, нависнув, большой и черный, над Евфросиньей.
Она бросилась на улицу. В окно полетела швейная машина, посуда — Фросино приданое.
— Вот! Вот тебе! — неистовствовал Селифон.
Вскоре он исчез из деревни неизвестно куда.
По дороге в город Селифона снова постигла неудача: ночью, в лесу, на его лошадь напал медведь. Стреноженный Мухортка разорвал ременные путы и умчался обратно в деревню. Утром Селифон остался с одной уздой.
«Возвращаться к поповне?..»
Адуев пошел в город пешком.
Ягод еще не было, пришлось в дороге питаться горной репкой, диким луком и медвежьей сахаристой пучкой. В пригородной деревне не выдержал и обменял свою шапку на хлеб.
В город пришел ночью, ночевал на скамейке в городском саду, положив под голову узду.
Утром Селифон бесцельно покружил по сонным, тихим улицам, пока не очутился на пароходной пристани. Артель грузчиков носила дрова на баржу. В паре со здоровенным, широколицым парнем работал щупленький мужичок с острыми, худыми плечами. Грузчики громко смеялись, когда у него выпучивались от натуги глаза и подгибались на сходнях ноги.
— Отдохни! Дай-ка я поношу!
В обед грузчики накормили Адуева жирными артельными щами. Широколицый парень похлопал Селифона по спине и убежденно сказал:
— Наш брат, крючник, делал, по статьям вижу…
Селифон, не бросая узды, снова пошел в город.
Теперь он внимательно приглядывался к проходившим женщинам, засматривался на окна домов. За занавесками ему мерещилось ее лицо. «Не уйду, пока не найду!»
Ночь Селифон снова провел на скамейке в городском саду.
Орефий Лукич распахнул дверцу машины, усадил Марину. Шофер, молодой комсомолец, вопросительно повернулся к Зурнину.
— Покажи, Миша, Марине Станиславовне наш город. В центре потише, оттуда на тракт. С тракта по набережной, к пристани, а потом к стадиону.
Город купцы построили на болоте: на улицах в грязи тонули лошади.
Качнулись навстречу дома, заборы, прогалы переулков, садов и площадей.
— Этот дом принадлежал миллионеру Мешкову, — указал Орефий Лукич на серый каменный особняк. — Теперь тут курсы трактористов. Это — текстильная, а вон та — беконная фабрика…
Марина плохо слушала Зурнина: она боялась, что машина наскочит на проезжавшие по улице телеги, заденет бортом телеграфный столб… Рука ее впилась в кожаную обшивку. Ей казалось невероятным, как это можно спокойно сидеть и даже разговаривать в автомобиле.
Город заливало весеннее солнце. Орефий Лукич был в возбужденно-радостном настроении.
Машина вырвалась за город. На горизонте толпились табуны гор. Они были похожи на облака. Там, за порожистыми седыми реками, за черной гривой тайги, находилась оставленная Мариной деревня.
Любитель быстрой езды, Миша дал «полный». Марина захлебнулась ветром. Ей казалось, что они несутся сквозь ураган. Шарф срывало с головы. Слов Орефия Лукича она не понимала, лишь мучительно улыбалась им.
По набережной широкой реки машина шла медленно.
У паромной переправы Марина увидела скопище алтайских двухколесных арб, нагруженных шерстью, кожами. Рядом площадь конного базара. Машина остановилась, пережидая вереницу подвод, похожую на гигантскую гусеницу, сползающую к воде. В толпе мелькнула широкая спина и возвышающаяся над толпой большая черноволосая голова. Сердце Марины оборвалось…