Артельщики готовились к первой съемке пантового урожая.
Но лошади, замученные в пахоту, не годились для гона быстроногих оленей. Соседи на гулевых скакунах заранее были уже приглашены к богатым мараловодам. Ждать конца срезки пантов по другим маральникам — перепустишь рога, обесценив их наполовину.
Герасим Андреич и Седов обошли всю деревню. И только Акинф Овечкин согласился поехать к ним.
Накануне съемки Седов зашел к председателю:
— Ты как знаешь, а добегу-ка я к Селифону. Не могу согласиться с тем, чтоб этакая умница, первый когда-то закоперщик в артели, бывший член партии — да в кулацкие подголоски пошел. Пойду!.. И уж я с ним поговорю!.. Я ему скажу, куда он идет и куда заворачивает!..
…В адуевском доме стало пусто: остались Фрося да Селифон.
После смерти деда Агафона и нового исчезновения внука бабка исхудала в щепу и вскоре переселилась на вечный покой на кладбище. Сестра Дуня утонула, купаясь в Черновой.
Седов прошел через двор. Селифон не тольно не вышел из-под навеса, а прижался к стене. Он догадался, зачем пришел Дмитрий.
«Не пойду!» — твердо решил он. Потом задумался: «А не все ли равно мне теперь, кто жил с ней… Может, она не с одним Зурниным, со всей деревней… Со всем городом!»
Селифон взбежал на крыльцо и рванул за скобку.
Слов Дмитрия Седова он не слышал.
«Конечно же, не пойду! Явились!» — схватывая смысл седовских фраз, наливался злобой Селифон. А Седов все говорил, не переставая:
— Сам же батрачил на кулака… Чистому все чисто: верю я в тебя… Трудно, знаю… Один и у каши загинет… Недохватки-то известны тебе… С конем, говорю, Селифон Абакумыч… Безысходность, верь совести! — Дмитрий схватил Адуева за руку.
Не глядя на Дмитрия, Селифон шагнул в горницу и, неожиданно для себя, для Фроси и для Седова, на пороге озлобленно выкрикнул:
— Ладно! Буду!
Неожиданное это согласие так обрадовало, так оглушило Седова, что он забыл все приготовленные для разговора с Селифоном слова и, не попрощавшись с хозяевами, поспешил домой.
Близился рассвет. Млечный Путь мерк. Заглядевшись на звезды, Селифон вслух сказал:
— А дедушка Агафон верил, что «небесные тропы» журавлиные табуны протоптали…
На свист Селифона Мухортка отозвался звонким ржаньем.
— Кося!.. Косенька!..
Из кустарника показалась голова лошади. Мухортка шел на голос, вытянув шею и обнюхивая воздух. Надевая узду, Селифон долго не отрывал руки от теплых, мягких губ коня.
— Нагулялся ли? Веселая нам с тобой сегодня работушка!
Он сорвал пучок травы и отер им пылинки росы на гнедой шерсти.
Одолевая ночную темь, трепетно проступала над Малым Теремком ежесекундно меняющаяся, фиолетово-синяя, дымно-голубая, розовеющая по окрайкам заря.
— Мы им покажем, Мухортушка, как арестанты и пропащие люди маралов гоняют… — глядя на багровый восток, сказал Адуев.
Все это время Селифону казалось: никого-никого теперь не осталось у него на свете. В далеком краю, как в могиле, захоронена Марина: ни ему к ней, ни ей к нему нет дороги.
В кухне гремела горшками Фрося.
— Скоро ты?
Фрося сунула на стол дымящуюся миску.
— Сколько волка ни корми, видно… обрадовался, пальчиком поманили…
Селифон отбросил ложку.
Фрося отвернулась.
Седлал жеребца у амбара, а Евфросинья стояла на крыльце и с умыслом, громко так, чтобы слышали в соседнем дворе, ругалась:
— …На речи Митьки кривого сдался… Езжай, езжай, не этого от них дождешься…
Упершись в живот коня, Селифон с такой силой затянул подпругу, что Мухортка прижал уши и лязгнул зубами.
— К тестю-батюшке не поехал, — не унималась Фрося.
Селифон вскочил в седло.
— Артельщики ему родней, по мокрохвостой жененке свояками доводятся! — выкрикнула она и грудью упала на перила крыльца.
Селифон ударил коня плетью. От неожиданности Мухортка присел на бабки. На секунду замялся и сделал прыжок в ворота.
Артельщики растянулись гуськом по узенькой дорожке в гору. Впереди — Герасим Андреич, с лучковой пилой в руках.
Догнав их, Селифон свернул с тропинки. Жеребец врезался в разлив травы. И только на широком полукружии сдержал всадник разгоревшегося скакуна.
— Горяч он у тебя, Селифон Абакумыч, зверя чует, — засмеялся Акинф Овечкин.
— От амосовского Гнедка выгонок, — поддержал разговор Седов.
Напоминание о поповском Гнедке, утопленном во время погони за Мариной, смутило Селифона. Он ехал насупившись. Ему казалось, что все думают только о нем.