— А ведь ты, Митрий, пожалуй, умней всех нас оказался. Мужик-то землю роет. Смотри-ка, уже и с пасеки успел вернуться и, кажется, картошку варит. Сердце, говорит, о пасеке выболело…
Седов смущенно потупился и вначале не нашелся что ответить.
— Я, что же, Герасим Андреич, я тут ни при чем, хотя бы и насчет Тишки. Сам знаешь, какой у нас в плане прорыв… — уже по дороге к стану отозвался на слова Герасима Дмитрий.
Большой артельный котел с крепким, раздражающим наварным ароматом мяса Тишка поставил на середину круга.
— Прошу покорно хлебать проворно, дорогие товарищи! — поклонился он и отпрянул в сторону.
Запах мясного супа обдал артельщиков.
Дмитрий Седов выронил ложку.
Зотейка Погоныш сквозь пар заглянул в котел и ахнул:
— Братцы, не продуешь! Не продуешь жир-то!
Рахимжан трясущимися руками поддел вилкой дымящийся кусок мяса.
Тихон смотрел в глаза Седову и вдруг начал бледнеть и холодеть, словно ранний заморозок пополз по его спине до самого затылка.
— Где? — спросил Седов.
— Кыргызы… У них сам бог велел… Чтоб нехристь жирел, а православный человек тощал… — чувствуя суровый приговор Седова, безнадежно защищался Тихон.
Слова, заготовленные им раньше, казавшиеся такими убедительными, теперь показались жалкими, ненужными.
— Да ведь я же, товарищи, не для себя, я еще и кусочка единого не проглотил… — Из глаз Тишки брызнули слезы.
Рахимжан положил недоеденный кусок мяса прямо на землю и сидел неподвижный и холодный, как каменная баба на скифском кургане.
— Сколько? — поднялся Седов и шагнул к Тишке.
Лицо секретаря было багрово, под тонкой кожей перекатывались желваки.
Тишка попятился было от него, но вдруг решительно остановился.
— Убивайте! Убивайте, мужики, если я заслужил! Но, видит бог, не для себя я…
— Сколько?
— Двух… телушонок…
— Где? — не слушая Тишку, допрашивал Дмитрий, наступая с кулаками.
— В аулишке, на Листвяге… — совсем тихо сказал Тишка и опустился на землю, закрыв лицо руками.
После сытного обеда Герасим Андреич заставил Тишку указать Пистимее, где спрятаны туши, и приказал женщинам, чтоб часть мяса посолили как можно круче, а остальное, изрезав, повесили вялить.
— Не пропадать же этакой благодати! — по тону голоса непонятно было, злился он на Тихона или же только делал вид, что злится.
Потом Матрена, Дмитрий и Герасим заседлали четырех верховых лошадей. На одну из них велели садиться Тишке.
«Судьбу мою решать поехали», — понял Курносенок и с тоской оглянулся на артельный стан: у котла доедал остатки Изот Погоныш.
…Бледный, с капельками холодного пота на лбу, Тихон сидел на берегу речки, устремив глаза на воду.
«Бежит себе, и никакой-то ей заботы, а тут… непременно закатают…»
Казалось, еще вчера жизнь его так же вот текла спокойно, стремясь к радостному далеку. А теперь…
Курносенок поднимал голову и тревожно слушал. Из омшаника, где Седов проводил заседание ячейки, долетали выкрики, от которых Тишке становилось страшно.
«Дернуть бы сейчас в тайгу… И ищи бы они, свищи… И суди бы они Николая-угодника».
Но какая-то сила удерживала Тишку на камне, где приказал ему подождать Дмитрий Седов.
Позвали Тишку, должно быть, около полуночи.
Свет сальника с трудом одолевал неширокий круг на столе. Нары, на которых сидели коммунисты, были темны.
— Не с той ноги, подлец ты эдакий, в колхозе жить начал. Воровством живет преступник, а не честный человек, артельщик… Да ведь это же что у нищего суму украсть… Ведь ты же сам из пролетарии пролетарий — и пролетарию же грабишь, братьев грабишь… Ну, кабы они накрыли тебя у телушки! — сказала Погонышиха.
Но ее оборвал Герасим:
— Убивать таких телушечников на месте надо… Счастлив твой бог, что заступников милостивых развелось у нас… — Герасим Петухов неодобрительно взглянул на Седова и Матрену. — А то я бы тебя надвое перекусил. Грабить нельзя ни бедных, ни зажиточных. Это ты заруби себе на носу. А не только, как говорит Матрена, голопузую бедноту.
И по тому, как обратилась к нему Матрена, и по тому, что сказал Петухов, Тишка понял, что гроза прошла. И ему неудержимо захотелось плакать, уткнувшись головой в колени этой толстой, умной и доброй бабе.
На следующий день Курносенок через всю деревню прогнал двух артельных нетелей к аулу на Листвяге. С мужиками он степенно раскланивался, оправляя подол солнечной своей рубахи.