Тогда же оказалось, я-вара интересую окружающих куда больше, чем я-убийца.
Крепостные врачи взяли меня в оборот сразу же, как только нас с Камой выпустили из камеры в подвале и перевели в камеру на втором этаже. Несколько врачей приехали из самой Лимы и посёлка желездорожников, что был виден из крепостных окон. Намедни приехали Анион и Рахаил с Лиром. Последние двое привезли наши с Камалин вещи, и я поняла, что всё очень, очень плохо.
Даже хуже, чем то, что я убийца.
… на самом деле, впервые убийцей я стала в шестнадцать лет. Но тогда я убила, защищаясь, и я не помнила, как я убила. Я не видела лица того парня, не знала, кто он, не видела потом тела, его родственников. Да и когда всё случилось. Так вышло. Как потом написали в итогах расследования — юная ученица сестринства Майя просто защищалась. Ну, как смогла.
В шестнадцать лет я так и не осознала, что я убийца. Этот факт остался короткой строчкой в моём личном деле на полочке в архиве обители.
Теперь же я тоже ничего не помнила, но сделать вид, что ничего не случилось, не могла.
Три часа до станции я ехала в вагоне с трупами убитых мною людей. Камалин рассказала, что я ворвалась в вагон, выломав досмотровый люк в крыше, и голыми руками свернула шеи двум взрослым мужчинам. А потом, как ни в чём не бывало, спросила у неё: “ты в порядке?”
Вот так я стала убийцей. Во второй раз, и во второй раз это событие оказалось до тоштотворного будничным. Не так я его себе представляла. В грошовых романах оно всегда описывается как-то интереснее. Ты замираешь, ты чувствуешь себя грязной, неправильной, оступившейся, ужасной преступницей. Убийство разделяет твою жизнь на до и после. Ты терзаешься, ты страдаешь. Ты не можешь больше чувствовать себя достойным человеческой цивилизации. После убийства у тебя лишь два пути: долгого покаяния или деградация в чудовище, которое убивает без каких-либо терзаний.
Я же не чувствовала ничего. Ничегошеньки. Мне было плевать на отнятые жизни. Мне было жалко себя, меня терзал страх за себя, убивало одиночество и рвала совесть, которая требовала жалеть тех, убитых и ужасаться тому, что я натворила. Но я не хотела никого жалеть, кроме себя самой. Когда я всё же засыпала, мне снились тревожные сны, где я сижу с Бегейром и Андаром дома, на кухне тёти, и не могу до них дотянуться и обнять. Я просыпалась молча и в слезах.
— Ты занимаешься бессмысленным самобичеванием, — выговорил мне старик Рахаил, когда я поделилась с ним своими страхами. За пять лет, что я провела под его крылом, он стал мне, как второй отец. Нет, отец – это слишком. Папа у меня только один. Скорее Рахаил стал мне добрым дядюшкой. Очень строгим дядюшкой, но своим.
— А что мне остаётся делать? – Я пыталась не грызть себя. Я молилась, медитировала и читала гимны Аши. Но мои руки жгло, а голова шла кругом. Я перестала спать. Ночами я долго лежала и слушала крепость. Ночь ведь на самом деле полна звуков. Даже в нашей крепости между лесом и озером, в темноте можно услышать разное. Сосед ворочается на панцирной кровати. Кто-то не закрыл ставни и решил провести ночью вдвоём. Кто-то пошел в туалет, а кому-то не спится, и он ходит туда-сюда вдоль коридора. Скрипят деревянные перекрытия и рамы под напором зимних ветров. Потрескивают кирпичные стены и булькают трубы отопления. Здесь, в Лиме, звуков было в сотню раз больше. Вдали едет поезд за поездом. Слышна перекличка ночного караула. По крепости никто не ходит лишь потому, что ему не спится, ти раза по коридору проходит этажный. Каждый раз он останавливается около нашей с Камой двери и проверяет сигнализацию. Этот человек волшебник, и каждый раз я чувствую его присутствие.
Кроме часового два раза приходили другие, которые приходить недолжны. Один стоял и ждал, когда я рискну выйти и посмотреть на его сломанную шею, а я лежала, крепко закрыв глаза и молилась Элени, чтобы та уберегла мой разум. Тиара уже уберегла мой разум в Океане, и мне было страшно беспокоить её снова.
— Ты должна думать, что делать дальше. Вы влезли в историю, девочки мои, и я вас не смогу спасти, — сказал в тот первый наш разговор Рахаил. Мы втроём сидели на низкой лавочке в крепостном саду, и старик пытался нас как-то приободрить. Камалин, старавшаяся до этого всю неделю держаться бодро, тотчас же расклеилась и поникла. Мне было ужасно стыдно, что я не могла дать ей должного утешения. Ей всего шестнадцать, а её похитили, чуть было не убили и чудом спасли. И вместо любящей семьи и покоя её ждут только новые испытания, допросы и подозрения.
Нас с девочкой напрямую ни в чём не обвиняли, но надо было быть совсем тупицей, чтобы ничего не понять. До прибытия Рахаила нас охраняли, еду приносили, в лазарет или в маленький лекарский садик погулять водили только в сопровождении пары орденцов. Мою просьбу сводить в замковую молельню, поговорить с коллегой, мягко отклонили, сославшись на занятость жреца. Но не уважать мой статус они не могли. Как сказал Рахаил, комендант крепости, магистр Наннид, не знал, что со мной делать. Он не обладал ни авторитетом, ни решительностью мастера Рахаила, и ждал ответа из Альдари, что делать со мной, моей ученицей и единственным выжившим из похитителей моей занозы. И он ещё больше усложнил наше положение.