Преображенный продолжил свою атаку. Дмитрию вновь повезло, он смог отпрыгнуть на безопасное расстояние, но оказался прижат к стене. Преображенный увлекся, он как разыгравшийся кот, кидавшийся за бумажным бантиком, теперь неотступно преследовал стража. Теперь его даже щит не прикрывал.
Прогремел выстрел. Виталий, воспользовавшись тем, что преображенный отвлекся, смог выстрелить. Но то ли прицелился плохо, то ли впринципе стрелял не очень, однако пуля вместо того, чтобы попасть в лоб угодила в плечо преображенного, отбросив его назад. От боли тот даже не закричал, и, будто, вовсе ничего не заметил, но повел себя в высшей степени странно. Подпрыгнул на месте, и запустил огромным фаерболом вверх. Сгусток пламени, величиной со средний письменный стол, проломил крышу и унесся куда-то в небеса. Во все стороны от преображенного прошла воздушная волна, сметающая на своем пути все валяющиеся предметы. В комнате будто поднялся ураган, расчистивший от сора широкий круг пространства вокруг преображенного. Осколки, обломки и прочий мусор, включая стража Виталия, разлетелись в разные стороны. Стража еще, с противным звуком, приложило о стену. Ему должно было очень сильно повести, чтобы от столь мощного удара он себе ничего не сломал.
Преображенный вдруг начал хохотать, увлеченно глядя за тем, как огромный огненный шар, поднимаясь вверх, становится все меньше и меньше. Увидеть, как гигантский фаербол скроется за беспросветными облаками, преображенному было уже не суждено. Павел, заметив, что преображенный отвлекся, кинулся на него. Мощный прыжок, и сильное тело опрокинуло преображенного на пол. Паха схватил мага за волосы и, что есть сил, приложил затылком о бетонный пол. Он надеялся одним этим ударом поставить точку во всей истории. Однако не вышло. Будь на месте преображенного любой другой человек, он бы, скорее всего, уже умер — с проломленным черепом долго не живут. Преображенный, казалось, ничего не заметил. Он принялся корчиться на полу, будто сквозь его тело проходили невидимые электрические разряды, норовя сбросить с себя тело стража. Паха вцепился в него руками и ногами — лишь бы не упустить, лишь бы не дать вырваться!
Дмитрию с трудом, удалось подняться на ноги. Его придавило обломками шкафа, и пришлось потратиться время, чтобы сбросить этот груз с себя. Он сразу же поспешил на помощь истребителю, понимая, что времени остается совсем немного — максимум десяток секунд, прежде чем страж умрет, исчерпав свои внутренние ресурсы. Стрелять было ни в коем случае нельзя — слишком высока вероятность попасть в истребителя. Тогда Дмитрий, подхватил с пола обломок кирпича, и опустился на бетонный пол, рядом с борющимися телами. Левой рукой схватил преображенного за горло, фиксируя голову в одном положении, а правой, в которой был кирпич, несколько раз, со всей силы, ударил преображенного по лбу. Брызнула кровь, и преображенный застыл на месте, больше уже не дергаясь.
Они лежала на грязном бетонном полу, тесно прижавшись, друг к другу. Страж и преображенный. Павел держал преображенного до конца, пока удар Малинина не поставил точку в их схватке. Но даже после этого руки молодого стража не разомкнулись. Отпустил лишь спустя десяток секунд, после того как его покинули остатки сил вместе с жизнью. А вот преображенный был все еще жив. Его грудь равномерно вздымалась и опадала. Удар Дмитрий только лишил его сознания, но с минуты на минуту он мог прийти в себе, и вновь приступить к разрушениям. Понятно, что нужно было доделывать начатое, с другой же стороны люди заслужили пяток минут отдыха.
Теперь наконец-то получилось рассмотреть преображенного. На вид ему было максимум лет двадцать пять. Среднего роста, среднего телосложения, с непримечательным лицом, длинными и неопрятными волосами. Одежда была местами сильно изодрана. Обычный паренек, ничем не примечательный. Таких полным полно, на любой улице.
Виталий встал рядом и посмотрел на своего друга.
— Блядь, — сказал он. — Допрыгался толстый. Я думал его, чей нибудь муж придушит, или на шпагу насадит. А тут вон как по-дурацки все вышло. Погиб при исполнении своего служебного долга.
Он без сил опустился на грязный пол, возле тела друга. Не было ни слез, не прочувственных речей, все это выражалось в выражении лица, в застывшей в глазах боли. Человек скорбел, искренне, но не собирался выставлять свои чувства на показ, хотя и полностью их скрыть ему тоже не удавалось.