— Вы много знаете.
Он просиял и похлопал по своему кейсу, который лежал у него на коленях.
— Подробности, Таннер. Подробности. Нельзя написать симфонию о месте, которое не знаешь досконально. У меня уже есть замысел для первой части. Вначале мрачные созвучия, играют только духовые, затем постепенно включается ритмическое остинато , — он прочертил пальцем в воздухе, словно обводя контуры невидимого пейзажа, — Adagio— allegro energico . Это будет олицетворять разрушение Блестящего Пояса. Знаете, я почти уверен, что оно само по себе заслуживает целой симфонии… а как по-вашему?
— Не знаю, Квирренбах. Я не силен в музыке.
— Но ведь вы образованный человек, верно? Вы говорите кратко, но за вашими словами стоит глубокая мысль. Кто там говорил о том, что мудрец говорит, когда ему есть что сказать, а глупец говорит потому, что иначе не может?
— Не знаю. Но этот тип определенно не был болтуном.
Я посмотрел на свои часы — я уже воспринимал их как свои — загадав, чтобы положение зеленых камешков возвестило время отлета. Но с тех пор, как я смотрел на них последний раз, они словно не сдвинулись с места.
— Чем вы занимались на Окраине Неба, Таннер?
— Я был солдатом.
— Но в этом нет ничего особенного, верно?
Терять все равно нечего. Скуки ради я рискнул углубиться в подробности.
— Война вошла в нашу жизнь. От нее невозможно было спрятаться. Даже там, где я родился.
— И где это?
— В Нуэва-Иквике. Сонный прибрежный городок вдалеке от главных центров сражений. Но у каждого хоть кто-то да погиб — из родственников, из знакомых. По идее, у каждого был повод, чтобы ненавидеть противника.
— А вы испытывали к врагу… личную ненависть?
— Я бы так не сказал. Для ненависти существует пропаганда… но если разобраться, по ту сторону фронта про нас тоже рассказывали всякие небылицы. Ну, конечно, кое-что было правдой. Не надо ничего придумывать — жестокости и грязи хватало и тем, и другим.
— А война действительно началась из-за того, что случилось во Флотилии?
— В общем, да.
— Так значит, дело было не столько в идеологии, сколько в территории?
— Меня это не интересует. Поймите, Квирренбах, все это — дела давно минувших дней.
— А что вы знаете о Небесном Хаусманне? Я слышал, что на вашей планете до сих пор живут его почитатели.
— Ну, кое-что знаю.
Мне попался заинтересованный собеседник. Я почти слышал, как он делает в голове пометки, отбирая материал для своей симфонии.
— Это входит в вашу систему воспитания?
— Не совсем так.
Мне действительно нечего терять. Я поднял руку и продемонстрировал Квирренбаху рану посередине ладони.
— Видите? Это знак того, что до меня добралась Церковь Небесного. Они инфицировали меня индоктринальным вирусом. Теперь я вижу сны о Небесном Хаусманне, даже когда мне этого не хочется. Я об этом не просил. В конечном итоге вирус, конечно, распадется, но очень нескоро. Так что пока придется пожить так. Я получаю дозу Небесного каждый раз, когда закрываю глаза.
— Это ужасно, — он изо всех сил старался держаться в рамках приличия, но его глаза сияли от восторга. — Но полагаю, что когда вы просыпаетесь, то хотя бы до некоторой степени остаетесь…
— В своем уме? Да, абсолютно.
— Я хотел бы узнать об этом побольше, — пробормотал Квирренбах. — Вы не против продолжить разговор?
Одна из громоздких труб рядом с нами с пронзительным свистом извергла струю едкого пара.
— Боюсь, он будет не слишком долгим.
— В самом деле? — похоже, он был обескуражен.
— Извините, Квирренбах… я предпочитаю работать в одиночку, — мне хотелось, чтобы отказ прозвучал как можно мягче. — И вам тоже понадобится побыть наедине с собой, чтобы работать над вашими симфониями…
— Да, да… позже. К чему торопиться? Нам еще многое предстоит сделать, Таннер. Меня все же беспокоит эпидемия. Вы действительно считаете, что здесь опасно?
— Говорят, она еще не ушла окончательно. У вас есть имплантаты, Квирренбах?
Он явно не понял, о чем речь, и я пояснил:
— Сестра Амелия — женщина, которая ухаживала за мной в хосписе, — сказала мне, что иногда они удаляют имплантаты у иммигрантов, но тогда я не понял, зачем.
— Черт побери, — вырвалось у него. — Мне следовало удалить их еще на стоянке. Но я не решился — те, кто предлагал свои услуги, выглядели уж больно несимпатично. А теперь придется искать какого-нибудь живодера в Городе Бездны…
— Я уверен: в желающих помочь недостатка не будет. Мне, кстати, тоже придется поговорить с такими людьми.
Коротышка-композитор почесал свою жесткую щетину.
— Ах, и вам тоже? Но тогда нам есть смысл путешествовать вместе.
В тот миг, когда я подыскивал предлог, чтобы ему отказать, чьи-то руки сомкнулись вокруг моего горла.
Меня грубо стащили со стула и весьма чувствительно приложили об пол. Дыхание вырвалось из груди стайкой напуганных птиц. Я балансировал на грани обморока, не находя в себе сил отдышаться, тогда как все инстинкты вопили, что спасти меня может только движение.
Но Вадим уже склонился надо мной, придавив коленом мою грудную клетку.
— Сознайся, что не ожидал снова увидеть Вадима, Мирабель? Думаю, теперь ты жалеешь, что не убил Вадима.
— Я не… — прохрипел я, не в силах закончить фразу из-за нехватки воздуха в легких. Вадим разглядывал свои ногти, убедительно притворяясь, что его одолела скука. Поле зрения темнело по краям, но я видел Квирренбаха, который стоял со сведенными за спиной руками: какой-то тип крепко держал его. На заднем плане расплывчатыми пятнами проплывали пассажиры. Никто не обращал на нас ни малейшего внимания.