Парень с девушкой вдвоём разгуливают по рынку, медленно проходя вглубь города, и картина торговых рядов, наполненных живым товаром, ещё раз тронуло сердце Сериль.
— Как же так можно? — качает головой девушка, не обращая внимания на рыночных зазывал. — Столько людей в рабстве… так и кипит кровь, у меня появляется желание прибить какого-нибудь работорговца.
— Откуда такая ненависть к ним? — поинтересовался Данте.
— У меня половина класса была продана в рабство. И даже Мориса, подруга, с которой я и от багрянников пряталась и за которую заступилась. В один момент она не пришла в школу, а мне, тогда как раз пятнадцать исполнялось. Потом, через полгода, я её встретила на рынке рабов в Альхесирасе, когда ездила с отцом за шёлком. Она числилась, как товар «для удовлетворения интимных потребностей». Понимаешь! Её продали за бесценок какому-нибудь извращенцу или больному шейху! — прикрикнула Сериль и её слова хоть и оскорбительны для ремесленников по торговле живым товарам или торговцам из Южного Халифата, но никто не обратил внимания, все втянулись в рыночную игру, с блеском золота в глазах, выторговывая лучшую цену.
Душа девушки не выдержала, и она позволила эмоции проявиться. Её рука потянулась к лицу, к светло-голубым глазам, утирая солёную влагу, блеснувшую на щёках. Данте, не зная как успокоить спутницу, чуть коснулся плеч Сериль и приобнял девушку, тихо приговаривая:
— Понимаю, всё в бедламе, но прошу тебя, успокойся.
— Прости, просто это… слишком тяжко. Я… я не должна была, — девушка резко шагнула вперёд, как бы выскальзывая из объятий парня, сбрасывая их, отчего сердце парня кольнула неловкость и чувство схожее на обиду.
— Всё в порядке, Сериль, я понимаю.
— А у тебя дома тоже такое было? — вопросила Сериль, отвлекаясь от подруги.
— Только изредка, Сериль. Больше всего рабами торговали на Корсике, но не так, как здесь. А откуда все они? Как тут можно стать рабом?
— Есть много путей попасть в рабство. Тех, кто остался без родителей или остался один и мама с папой на секунду отвернулись, выкрадывают и продают работорговцам. Если ты задолжал банку или ростовщику у тебя всё отбирают и тоже могут продавать в счёт погашения долгов. Бандиты и мародёры тоже могут не убить, а сдать знакомому воротиле рабами, — безотрадно ответила Сериль и с гневом добавила. — Когда же это всё кончится? — сокрушилась в бессильной злобе дама.
На что Данте тихо, почти шёпотом ответил:
— Скоро, совсем скоро для Теократии наступит закат в кровавых красках. Она себя уже похоронила.
Но вот идиллия нарушилась и истошный, полный надменности крик разорвал рыночное «спокойствие»:
— Ах ты, сука! Вот я нашёл тебя!
Из толпы вышел среднего роста паренёк, грязный как хавронья. В глаза Данте ударил блик от золотого ромба, вшитого в затёртую до дыр футболку, а шорты, с капюшоном и босоножками только довершают образ малахольного уличного бродяги. Лицо его перекошено в беспредельной злобе, тёмные мутные глаза пылают ненавистью, а руки так и дрожат.
— А, ты…
— Да детка, я тот самый, — перебил Сериль уличный прощелыга и запустил руку за поясницу, вытащив покарябанный исцарапанный нож, — сейчас мы всё решим. Ух я повеселюсь.
— Ты что, торчок, накидался дурью? — вмешался Данте, приложив ладонь к ляхе и зацепившись за ручку и аккуратно положив указательный палец на крючок. — Что же тебя так трясёт?
— А ты! Ты! Ты! Ты кто такой вообще тут! — сорвался на крик парень. — Ты вообще знаешь, кто я!?
— Данте, давай просто уйдём, — забеспокоилась Сериль, интуитивно обхватив руку парня.