— Пап, зачем ты продал Рамир? — девочка наморщила лоб, ее голос был плаксив. После всего, случившегося накануне, когда ее заставили сидеть совсем одну в крохотном закутке площади, вместо того, чтобы любоваться городом, она считала себя вправе быть обиженной на отца и не собиралась скрывать обиду, скорее даже наоборот, стремилась выставить свои чувства напоказ, чтобы отец все увидел и понял.
— Продал? Рамир? О чем ты, дочка? — караванщик растерялся. И лишь спустя несколько мгновений лихорадочных размышлений, наконец, понял, о чем, вернее, о ком говорила малышка. И, все же, это было так невероятно, что он решил уточнить: — Ты имеешь в виду ту рабыню, которую выбрал хозяин города? — "Вот уж никогда бы не подумал, что Мати знает рабов по имени!"
— Да! — быстро кивнула Мати. — Зачем ты сделал это, папа? Рамир не хочет оставлять караван. Она мне нравится. И я хочу, чтобы она помогала мне, именно она, а не кто-то другой!
Отец смотрел на нее, не говоря ни слова, решив сначала все как следует обдумать. Ему казалось странным не только поведение девочки, но и…
"Откуда, снежные духи, ей стало известно о случившемся, когда хозяин города приходил уже после того, как ее уложили спать?"
Ему еще только не хватало сейчас успокаивать дочь! Он так устал! После всего того, что он узнал о городе в который привел людей, охваченный круговертью таких разных чувств, впервые за столько лет не знающий, что ему делать, как вести себя, Атен нуждался хотя бы в маленьком осколке покоя в своей душе, но никак не мог найти его. Он вернулся в свою повозку, к дочери, надеясь обрести его там, в безмятежности дыхания спавшего ребенка. И вот…
Атен перевел взгляд на рабыню. А он-то гадал, что тут делала эта глупая женщина!
"Но зачем ей это? Почему она решила вдруг разбудить мою дочь и что, во имя всех богов, эта ненормальная, ей наговорила?"
Кряхтя, он тяжело забрался в повозку, пододвинулся к малышке, зло отпихнув в сторону рабыню, не только зная, что причиняет ей боль, но желая этого.
— Милая, тебе давно пора спать, — зашептал он, осторожно коснувшись длинных шелковистых волос дочери. — Уже очень поздно.
— Ну и что? — голос Мати по-прежнему был полон обиды. Девочка фыркнула, смахивая руку отца. — Утром отосплюсь. Ты все равно запрещаешь мне уходить с площади, а здесь нет ничего интересного!
— Ты обижаешься на меня за то, что я не позвал тебя, когда приходил хозяин города?
— Не-а, — качнула та головой. Зевнув, она легла поверх одеял, все так же сжавшись в комок, словно где-то рядом была опасность. — Я не хотела его видеть. Я знаю: он плохой, — а уже через миг она вновь сидела, взволнованно глядя на отца: — А Шамаш? Он видел Хранителя?
— Он был у себя в повозке… — Атену показался странным этот вопрос, но хозяин каравана не успел даже задуматься над ним — девочка, облегченно вздохнув, опустила голову на подушку:
— Хорошо! — улыбнувшись, проговорила она. — Мне бы не хотелось, чтобы он увидел такого мага.
— Почему?
— Потому что он тоже маг! Какой ты странный, пап! Неужели не понимаешь: вот для нас есть свои и чужие, правильно? И чужие не только все горожане, но и торговцы, которые не принадлежат нашему каравану. Свои — это свои, близкие, похожие…Ну, ты знаешь… А для Шамаша все люди делятся на наделенных даром и лишенных его. И маги… Это…это не просто что-то схожее, а единое, целое… Как караван. Понимаешь? Ему было бы больно видеть такого мага. Он и так чувствует себя виноватым.
— В чем?!
— Что этот человек такой… ужасный!
— Милая, мы не вправе говорить плохое о маге, — осторожно, боясь вновь обидеть такую ранимую детскую душу, проговорил Атен, поправляя одеяла. "Даже если хуже мага этого города нет и не может быть никого на свете", — мысленно добавил он. — Мати, почему ты думаешь, что он плохой?
— Я знаю, — Мати подобрала губы, наморщила лоб, глядя на отца настороженным зверьком. Весь ее вид говорил, что ей неприятен этот разговор.
Атен испугался, что Шамаш рассказал малышке все, о чем они говорили минувшим утром… Но нет, караванщик был уверен: Он не стал бы пугать девочку непонятными ей знаниями. Однако бог мог найти слова, которые объяснили бы Его любимице все, оберегая от ошибок неведенья.
— Ты говорила с Шамашем об этом городе?
— Да, — девочка кивнула. — Мне было так страшно… Не бойся, папочка, он не оставит нас в беде, поможет… Он обещал…
Из ее слов, из того, как она их произносила, караванщик понял, что если ей что-то и известно, то лишь малая, самая светлая и безопасная часть.
— Мати, — Атен пристально глядел на дочь, боясь пропустить хотя бы одно слово из ее по-детски сбивчивой речи. — Он о многом тебе рассказывает…
— Угу, — кивнула та. — Ему нравится. Шамаш говорит, что дети лучшие в мире слушатели. Вы, взрослые, так не умеете.
— Конечно, — караванщик улыбнулся. "Ведь души малышей ближе всего к иному миру. Им много легче понять небожителей." — Ладно, дочка, не будем об этом сейчас… — его взгляд скользнул по вжавшейся в угол повозки рабыне, по сумраку городской площади, чей удушающий зной, не спадавший даже ночью, проникал в душу, ложился камнем на сердце. В этом месте даже самые светлые и живительные слова казались отравленными ядом. — Спи, моя дорогая, и пусть тебе приснится светлый добрый сон.
— Ты будешь рядом? — уже закрыв глаза, зевая, сквозь дрему, спросила Мати.
— Конечно, дорогая, — наклонившись, отец поцеловал ее в лоб.
На губах караванщика легла улыбка. Но она сразу пропала, стоило взгляду мужчины упасть на рабыню. Он сдвинулся к краю повозки, не говоря ни слова, сжал сильными пальцами руку женщины, повлек за собой, вон из повозки.
Атен молчал до тех пор, пока они не оказались на городской площади. И только тогда, повернувшись к своей повозке лицом, чтобы сразу же увидеть, если малышке не удастся заснуть и вдруг вздумается выбраться наружу, он сдавленным полушепотом зашипел: