— Значит, там в последний раз видели этот твой корабль, «Салим»?
— Если Мулагеш пишет правду, то да… в 1718-м, спустя два года после того, как он якобы затонул.
— Получается, история с затоплением — прикрытие?
— Полагаю, да. Видимо, корабль выполнял там какую-то секретную миссию, но я понятия не имею какую.
Ивонна достает из сумочки папку и садится напротив Сигруда.
— Значит, теперь ты поплывешь туда, чтобы проверить?
— Как? У меня нет лодки.
Она пожимает плечами.
— У меня есть.
— Правда?
— Конечно. У меня много лодок. Я владею небольшой транспортной компанией с центром в Аханастане. Точнее, я владею компанией, которая владеет другой компанией, которая владеет третьей компанией… ну, ты уловил суть. Я могу достать тебе лодку… если ты считаешь, что отправиться туда — действительно разумно.
Он вздыхает опять, еще тяжелее.
— Я… думаю, да.
Она бросает на него взгляд.
— Тебе велели защищать Тати.
— Как я могу защитить ее, если я не знаю, кто она такая? Куда я могу ее отвезти, если на самом деле не понимаю наших врагов? Я не знаю его пределов, его поведения, его желаний. Этот корабль, «Салим»… там все началось. Война Шары, все эти божественные баррикады — все проистекает оттуда.
— Итак, теперь ты отправишься странствовать по миру? — спрашивает Ивонна и фыркает. — Даже обсуждать это абсурдно… Сколько времени уйдет, чтобы добраться туда? И какая лодка тебе понадобится?
— Из Аханастана к северной оконечности Сартошанского моря… Это не легкая прогулка. Больше восьмисот миль, несомненно. Чтобы попасть туда, нужна по меньшей мере неделя, а то и больше. И поскольку я предпочитаю плавание в одиночку, мне нужна лодка, которой я смогу управлять сам. Может, сорока- или пятидесятифутовый кеч с бизань-стакселем.
— Не стану притворяться, будто что-то поняла, — говорит Ивонна. — Я плачу Дмитрию за то, чтобы он разбирался в лодках вместо меня. Если ты действительно уверен — если ты уверен, что должен следовать этим путем, — запиши свои требования, и я попрошу Дмитрия проверить, есть ли у нас что-то подобное. Если нет, я уверена, он разыщет нужное для тебя. — Ивонна достает портсигар и длинный костяной мундштук — одно из немногих аристократических пристрастий, которые она сохранила. — Еще две недели здесь. Это действительно безопасно?
— Нет, — говорит Сигруд. — Но я не вижу другого выхода. И я не хочу брать тебя с собой. Все это может оказаться ловушкой.
— Потрясающе, — произносит Ивонна ровным голосом. — Что ж, пока ты думал о наших врагах, я поразмыслила о возможных союзниках. Ты упомянул об особых случаях в благотворительном фонде, и я кое-что вспомнила… Имя Мальвина Гогач тебе о чем-нибудь говорит?
Сигруд склоняет голову набок.
— Это одно из имен в списке, который был у нашего врага.
— Ага. Понятно. Твоя теория подтверждается. — Она открывает папку, что лежит на столе. — Гогач была одним из первых особых случаев, но Шара так и не добралась до нее. Она пыталась снова и снова. Гогач появлялась в каком-нибудь приюте. Мы узнавали об этом через систему внутреннего оповещения сиротских домов. Шара отправлялась с ней повидаться. Но еще до того, как она добиралась туда, девушка исчезала.
— Она поняла, что за нею охотятся? И каждый раз сбегала?
— Я точно не знаю. Шара упоминала о том, что каждый раз, когда приходила в приют, чтобы повстречаться с барышней Гогач, у нее возникало очень странное чувство, что она здесь уже была. Всего-то несколько минут назад, как будто чуть раньше вошла и снова вышла, а потом все забыла. Это было весьма необычно. И очень ее расстраивало. А потом она узнавала, что Гогач исчезла. Так повторялось снова и снова, по меньшей мере четырежды. Потом она попыталась разыскать эту Гогач еще раз, в Мирграде. И не рассказала мне, что тогда случилось.
— Думаешь, Шаре удалось с ней связаться?
— Да, — говорит Ивонна. — Я думаю, наша Шара наконец-то настигла барышню Гогач. Они встретились. Но я не знаю, что случилось потом. Зато я нашла в досье ее фото.
Она вытаскивает маленькую карточку и показывает Сигруду.
Единственный глаз дрейлинга широко распахивается. С дешевого черно-белого снимка глядит девушка, которая спасла его на скотобойне: тот же странно вздернутый нос, те же курчавые черные волосы, тот же дерзкий, неумолимый взгляд.
— Это она, не так ли? — спрашивает Ивонна.
— Да, — говорит он. — Без сомнения.
— Ну конечно, — тихо произносит Ивонна. — Первая, которую она выслеживала, и та, за кем она больше всего гонялась… Это фото сделали в первый раз, когда девушка попала в мирградский приют в 1732 году. Почти шесть лет назад. Как по-твоему, она сильно изменилась за это время?
Сигруд морщится, трясет головой. Ему не нравится иметь что-то общее с божественным.
— И… она поразительно похожа на Тати, — негромко продолжает Ивонна. Она кладет фото на стол, потом засовывает в папку, словно больше не желает на него смотреть.
— Сходство еще поразительней, когда видишь ее собственными глазами, — мрачно говорит Сигруд.
— Думаешь, эта Гогач избегала Шару при помощи божественных сил?
Он кивает.
— А потом, когда Шара ее настигла, они начали сотрудничать в этой войне?
Он снова кивает.
— Но мы понятия не имеем, способна ли Тати на что-то вроде того, что делает эта девушка?
— Если она и может, я этого не видел.
Ивонна вздыхает.
— М-да. Ты собираешься сказать ей, что уезжаешь? — спрашивает она, выдыхая слова вместе с дымом. — Или я скажу?
Сигруд вздыхает и закрывает глаза, думая, что делать. Он никогда не был настоящим следователем, но помнит, как Винья наставляла его однажды: «Всегда обещай источнику, что вернешься к нему. Говори, что он в безопасности. Скажи все, что он хочет услышать. Что угодно. Отчаявшийся источник поверит в самую дикую ложь».
«Как я себя ненавижу, — думает он, — за то, что прибегаю к советам Виньи в такой момент».
Тати медленно моргает, сидя на заднем крыльце, прижав колени к груди. Сигруд сидит рядом, огромный и неуклюжий возле этой маленькой, хрупкой девушки с руками, испачканными в масле и жире.
— Значит, две недели, — говорит она.
— Да. Может, больше. Но не так уж надолго, правда.
— Но ты можешь не вернуться.
— Я… Я вернусь, — говорит он. — Обязательно.
Она молчит.
— Я попросил Ивонну, чтобы она продолжила заниматься с тобой. — Он пытается улыбнуться ей. — Я сказал, что хочу, чтобы ты перепробовала все оружие. Я не шутил.
Она все равно молчит.
— Я обязательно вернусь, — обещает Сигруд. — Как только смогу.
— А знаешь, — говорит Тати, — что прошлой ночью ты мне приснился?
— Правда?
— Да. Мне приснилось, что ты уехал. Но еще — что ты вернулся гораздо раньше, чем мы ожидали. Даже раньше, чем ты сам ожидал. Как будто никуда не уезжал.
Он улыбается.
— Возможно, нам повезет.
— Удача не имеет к этому никакого отношения, — говорит она без тени притворной мудрости, к которой он привык. Это сухой, твердый тон уверенной в себе женщины. — Чему быть, того не миновать.
9. Слишком много ночной тьмы и недостаточно лунного света
Что же тебя беспокоит? Что гложет?
Ты хочешь пить? Тогда призови духа вод — божественное дитя,
И пусть она усладит язык твой каплями. Произнеси ее имя с достаточным напором, произнеси его властно,
И она будет вынуждена услышать и прийти.
Так скажи же! Скажи! Скажи — и узри!
И вот он снова один.
Пока Сигруд ведет маленький кеч на восток вдоль берега Континента, к нему возвращаются все старые морские навыки. На протяжении часов он остается наедине с болью в боку, ветром и чудовищными грозовыми облаками на горизонте, крепостями из темных, клубящихся штормов, за которыми волочится дымчатая завеса плотного дождя. На протяжении этих странствий он не произносит ни слова, даже про себя. За много лет в глуши, в одиночестве он утратил тягу к словам. По мере того как цивилизация исчезает на горизонте позади него, эта глубокая, бездумная тишина к нему возвращается.