Ноков дрожит от ярости. Его пальцы сжимаются в кулаки.
— Это их вина, — шепчет он. — Их вина! — Он смотрит на стены. — И ее вина тоже. Если бы они просто… Если бы она просто…
Тишина глядит на него, склонив голову набок.
— Они в Мирграде, — говорит он. — Ведь трамвай ехал сюда. Они не спрятались в горах, они не отправились на морское дно, они здесь, прямо здесь, у нас под носом! — Ноков с горящими глазами поворачивается к стенам Мирграда. — Я их найду. Обещаю, найду. И все исправлю.
Тишина склоняется близко, словно пытаясь что-то сказать.
<добрый вечер сэр как дела>
— Что такое? — мягко спрашивает он. — Что ты пытаешься мне сообщить?
Тишина протягивает ему копье и указывает на наконечник. Потом тыкает себя в правую грудь, словно отмечая рану.
<прикоснулась к нему сэр я прикоснулась к нему прикоснулась>
Она протягивает ему копье, демонстрируя наконечник. Заинтригованный, Ноков берет и зажимает острие между указательным и большим пальцами.
Копье — такая же часть его, как и сама Тишина, они созданы из его сердца и сути. Он чувствует, как оно рвется к нему, говорит с ним, рассказывает, что сделало…
Копье рассказывает ему о том, как почти проткнуло даувкинда, как пронзило его одежду, слизнуло всего-то капельку его крови с правой грудной мышцы и в свой черед обожгло, зачернило его плоть, оставило свою печать внутри его тела…
«Оно его ранило. Оно его коснулось. И след прикосновения все еще на нем».
Ноков открывает глаза. Он понимает, что рана даувкинда все еще гноится: копье помнит, что оно так отчаянно пыталось сделать, и желает завершить начатое. Кажется, что копье пометило территорию, словно пес — дерево, и теперь даже с легким ветерком может уловить запах своей цели.
— Значит, мы можем его чувствовать, — говорит Ноков. — Мы можем чувствовать рану, которую ему нанесли… — он поворачивается и смотрит на Мирград. — И он здесь. Но куда же он пойдет?
Следующим вечером Сигруд, пригибаясь, крадется вдоль берега Солды. Туда, где он останавливается, падают несколько случайных снежинок, как будто зимние тучи в небесах посылают разведчиков на вражескую территорию. Влага и холод создают тяжелый туман, который прилипает к фонарным столбам в густонаселенных кварталах Мирграда, отчего улицы усеяны радужными ореолами.
«Но, полагаю, — думает Сигруд, — лучше так, чем та темень, которая здесь была раньше».
Прибрежные улочки переполнены мирградцами, сайпурцами, и время от времени даже попадаются дрейлинги. Как странно видеть все три народа вместе — и никто не кидается на других с кулаками. Городские фасады, как и население, представляют собой интересную и пеструю смесь: то покрытые шрамами старые реликвии, с большой вероятностью времен, предшествующих Мигу; то чистые и свежие кирпично-бетонные фасады магазинов; то стеклянно-металлические конструкции, что-то коммерческое и беспощадное; а потом, в конце улочки, какой-нибудь вымощенный брусчаткой участок с маленьким указателем, который сообщает зрителю о том, что здесь было до Мига.
Солдинский мост прямо впереди, и то, что раньше было узким как кость мостом, теперь представляет собой широкую — футов двести — улицу с толстыми бетонными опорами. Сигруд вспоминает, как сайпурские краны и машины что-то затевали здесь перед Мирградской битвой — видимо, они сделали свою работу, причем сделали ее хорошо.
«Но как же я разыщу Мальвину?»
Он поднимается по тропинке к мосту. Это наполовину автомобильное шоссе, наполовину рынок. Автомобили, автобусы и лимузины с грохотом и гулом проносятся мимо, обжигая воздух позади себя выхлопными газами. С крыш рыночных ларьков свисают бумажные фонарики. Он принюхивается: мясо на вертелах шипит над ярко-красными углями, струйки пара вьются над носиками медных чайников. Теплый, живой пейзаж; процветающего мегаполиса.
Несмотря на это, Сигруд слегка вздрагивает. Небольшой порез от копья на его груди странным образом болит — боль кажется то горячей, то холодной. Он подумывал о том, чтобы вскрыть рану и попытаться выдавить черноту, как гной, но пока что она ему не мешает, и это точно не важнее всего, чем он занимается сейчас.
Сигруд подходит к краю моста и выглядывает наружу. Воды Солды еще не замерзли. Но он помнит, какими они были когда-то, много ночей назад, когда божественный ужас притаился подо льдом и терроризировал Мирград — когда дрейлинг, вооруженный лишь копьями и веревкой, вложил все силы в битву с этой тварью.
Впрочем, он проиграл. Урав Наказывающий поглотил его. Однако кошмары, обитавшие в брюхе чудовища, не сумели уничтожить дрейлинга, и тот каким-то образом выжил и выбрался невредимым…
Сигруд смотрит вниз, на свою руку в перчатке. «Была ли это удача? Или что-то большее?»
Голос позади него:
— Ты опоздал, засранец.
Он поворачивается. За ним стоит Мальвина Гогач, скрестив руки. Она одета как мальчик — мешковатое коричневое пальто, грива каштановых волос спрятана под черную шапочку. Выражение лица знакомое: нетерпение и язвительное презрение.
— Ты же сказала «вечером», — говорит Сигруд.
— Вот именно, вечером! — Она тыкает пальцем в ночное небо. — Это ночь, мать твою! Вечер давным-давно закончился. Как тебе вообще удавалось выполнять приказы Шары?
— Я здесь, — говорит он. — И попасть сюда было непросто. Многие могли бы погибнуть по пути.
— Ага, аэротрамвай. Я слышала. Это во всех газетах. Значит, твоя работа? За тобой следили?
— Не думаю.
— Не думаешь?!
— Я скинул трамвайный вагон на голову той, кто на нас напал, — говорит Сигруд. — Может, она выжила, но я не думаю, что это ее обрадовало.
— Значит… — Мальвина шевелит челюстью, как будто пережевывает известие. — Она была божественная, да? Та, кто на вас напал?
— Сперва нет; сперва она была просто человеком. Но после того как я проделал несколько дырок у нее в брюхе, она запаниковала и… что-то съела. И изменилась. — Он описывает метаморфозу.
Мальвина сплевывает.
— Вот дерьмо. Это плохая новость. Похоже, он скормил ей частицу самого себя, опасное дело. Он либо отчаялся, либо сбрендил. — Она поворачивается и смотрит на юг. — И там есть… что-то. Что-то новое.
— Что именно? — он тоже смотрит на юг, но ничего не видит. Ну конечно — ведь стены невидимы.
— Не знаю. На стены всегда давят… Может, это он давит. Но теперь давление усилилось. Намного. Это плохо, чем бы оно ни было. И стены отличаются вспыльчивым характером.
— В смысле стены Мирграда?
— А какие еще? Они напичканы беспокойными чудесами, за их счет и держатся. Большая и яркая цепь соглашений и ограничений, и все они такие же взволнованные и нервные, как стайка жаворонков в клетке. Это плохая новость, что бы это ни было. Мне это не нравится. Но такое мне не по силам. Как насчет Стройковой и Татьяны? Ты не взял их с собой?
— Я беру их с собой в безопасные места, — говорит Сигруд. — Во время наших с тобой встреч меня чуть не сожгли и я едва не убился в развалинах корабля, потерпевшего крушение. Это полная противоположность безопасности.
— То есть они в безопасном месте?
— Пока что. У них есть инструкции на случай, если я не вернусь к утру.
— Хорошо. С тобой хотят встретиться.
— Кто? Где?
Она закатывает глаза.
— Ты не можешь сказать, — понимает Сигруд.
— Я не могу говорить о месте, — объясняет она, — или о том, что в нем находится, пока я сама не окажусь там. Это часть игры в прятки.
— Ладно. И как мы туда попадем?
Ворча, Мальвина достает грязные карманные часы.
— У нас на это… четыре часа. Я хотела больше времени, но ты опоздал. Через четыре часа окно закроется, и придется ждать еще какое-то время, чтобы оно снова открылось, и это время я не хочу провести здесь, пока стены дребезжат от давления извне. Ты все еще способен заметить «хвост» в толпе?
— Некоторые вещи, — говорит он, — не забываются никогда.
— Славно. — Она поворачивается и идет прочь. — Ну же, идем! Следуй за мной. И наблюдай за улицами.