Почти наверняка. Есть некоторые, даже среди торговцев, считающие, что живые корабли монополизировали речную торговлю. Советы Бингтауна и Дождевых Чащоб дали добро на покупку этих лодок, чтобы изменить это. Владельцы этих судов очень заинтересованы, чтобы любым способом окупить свои вложения. Если они были в Трехоге, когда мы оттуда уплыли…
— Там было много людей, готовых нанять эти корабли для преследования нас.
— Это стоило бы огромных денег, — кисли сказал Рейн
Глядя поверх кормы, Лефтрин думал о том, что появление таких судов будет значить не только для Кельсингры, но и для всех речных торговцев. Наверняка, они уже все просчитали: речной транспорт будет более доступным, хотя и более дорогим, и вкладывать деньги в это предприятие даст им возможность обеспечить себя до конца жизни.
Пока эти мысли бродили в голове капитана, синий корабль уменьшал расстояние между ними. — Они легко будут идти рядом с нами, корма к корме. Единственный шанс оторваться от них — это идти ночами- Покачав головой, Лефтрин взглянул на Тилламон и Сварга, решительно кивнувшего головой.
— Вы надеетесь, что мы можем оторваться от них? — встревоженно спросил Рейн.
— Думаю, попробовать можно. Увеличить между нами расстояние. Во всяком случае, мы может попытаться вернуться в Кельсингру раньше них, а не одновременно, — мрачно сказал Лефтрин.
Рейн кивнул. Ливень вдруг превратился в настоящий потоп, и, ударяясь о поверхность реки, шипел, как раскалённая сковорода. Своей сплошной стеной он скрыл преследователей. И тут Рейн тихо сказал:
— Вы же знаете, что они придут, капитан! Всё равно придут и получат то, зачем явились… А возможно, даже больше… И вы это знаете!
— Да, они придут, я знаю, — Согласился капитан, повернувшись так, чтобы Рейн увидел на его лице волчий оскал, — Они думают, что встретят там несколько слегка подросших детей и калек-драконов. Но их ожидания не оправдаются!.
Герцог Калсиды с раздражением смотрел на пять неподвижных тел, лежащих на полу камеры. Утро выдалось утомительным: каждый их этих людей горел желанием рассказать свою историю с подробностями, чтобы изменить приговор решения суда. Каждый хотел продлить свою жизнь хоть на несколько часов. Но они были глупцами, эти пятеро: они знали, что смерть неизбежна. И их возвращение было данью глупой надежды, что именно так можно будет спасти их семьи.
Но… Этого не случится. Что хорошего в том, чтобы оставлять в живых потомство слабых мужчин, отдавая им земли и владения слабых отцов? В будущем слабое семя будет ещё более вырождаться, разочаровывая его все сильнее. Лучше вырвать его с корнем уже сейчас, чтобы среди дворян и солдат не распранился этот вирус, подрывая авторитет предков Калсиды. Поймав взгляд канцлера, герцог снова взглянул на окровавленные и расчлененные тела:
— Убери все это. И позаботься об их семьях, — сухо отдал приказ
Канцлер, низко поклонившись, повернулся и отдал приказ. В противоположной части зала шесть командиров передали этот приказ своим отрядам. Одновременно шестьдесят копий глухо ударили о пол в знак повиновения, тяжелые деревянные двери распахнулись и отряд вышел. После их ухода появился другой отряд — двигаясь полусогнувшись, волоча за собой мешки, одетые в рубища, эти люди рассыпались по залу вокруг исковерканных тел. Ни них никто не смотрел, так отвратительные они были, рождённые в грязи и подбиравшие падаль, вечная насмешка над настоящими мужчинами. Но в Калсидийском обществе у них было своё место.
Они уносили тела, отчищая кровь с пола. Все ценные вещи, оставшиеся на трупах, были их добычей, как одежда и человеческое мясо и кости. Ценностей было очень мало: погибшие знали, что идут на смерть, поэтому избавились от всех ценностей — колец и браслетов, заплатив этим за последний визит к шлюхам и последнюю трапезу.
Запах свежепролитой крови был сильным, неприятным, вызывая холодный пот по спине. Герцог кинул взгляд на канцлера:
— Я хочу в сад, Охлажденное вино должно ждать там в моём шатре.
Бывали дни, когда боль и отдышка так мучили его, что он приказывал двигаться быстрее. Затем он раздражался, и, прибыв в сад, ругал канцлера и отправлял рабов-носильщиков к палачу. Да, бывали и такие времена, когда боль заставляла его быть таким мелочным.
Но не сейчас.
Его осторожно поддерживали, когда он, стиснув зубы от боли, перемещался с трона на паланкин: так мало осталось его плоти, чтобы смягчить кости. Зубы скрежетали, когда он опёрся ногами о пол. Тело затекло от длительной неподвижности, боль шла от трущихся друг о друга костей. На троне он сидел сгорбившись и чуть наклоняясь. Когда занавеси паланкина запахнулись, он был рад, но уже не нужно сдерживать гримасы боли и попытался не тревожить свои пролежни.