— Я надеюсь, они сохранили место на грузовой палубе, — сказала она, и Рейн ответил:
— Из пассажиров сегодня только мы, и у них не большая нагрузка. Там будет много места.
Выйдя из вечной тени леса на солнце было почти таким же шоком, как ступить на землю. — Я действительно становлюсь жительницей Дождевых Чащоб во всем-, подумала Малта. Она взглянула вниз, на изменившуюся кожу на тыльной стороне руки. Во всем. Ветер с реки ударил ее, и она плотнее завернулась в плащ.
Капитан Речной Змеи подрядился доставить груз и ждал с нетерпением. Малта, Рейн и Тилламон едва успели пройти в пассажирский салон, как он отдал команду экипажу выйти из доков. В считанные мгновения гребцы отдали швартовы и направились в реку. Малта с благодарностью присела на одну из мягких скамеек вдоль стен салона, но Тилламон осталась возле окна на корме, глядя с тоской.
— Это было так давно, когда я покидала дом для поездки куда либо. Вечность с тех пор как я чувствовала тепло солнечных лучей на своем лице.
— Тебе не нужно мое разрешение, — прокомментировал Рейн.
— Нет, но я и не ждала. Мне просто надо набраться храбрости. Вот и все.
Малта проследила за ней взглядом. Там был небольшой участок палубы за пределами каюты где начиналась область рулевого. Человек равномерно взмахивал длинным веслом, придерживая его только тогда, когда капитан корректировал курс. Была странная красота в мужской силе и уверенности с которой он направлял и толкал корабль вперед. Каким-то образом он почувствовал их наблюдение и оглянулся на кабину. Лицо его было изменено так что лоб нависал над глазами; этот вырост напомнил Малте рыбные усики над челюстью.
— Я думаю, я выйду, — резко объявила Тилламон. Она приподняла вуаль и сняла ее вместе со шляпкой, которая закрывала ее, затем сняла длинные кружевные перчатки, прикрывавшие руки. Не говоря больше ни слова, она положила одежду на скамейку рядом с Малтой и открыла небольшую кормовую дверь, чтобы выйти на палубу. Холодный ветер дувший порывами не остановил ее. Она сразу же оперлась на перила, повернувшись лицом к солнцу, что проглядывало через разрывы в пасмурном небе.
Рейн сдвинул в сторону шляпу, вуаль и перчатки своей сестры и уселся рядом с Малтой. Она склонила голову ему на плечо и почувствовала прилив счастья. Солнечный свет высветил яркий квадрат на полу кабины. Единственными звуками корабля были скрип весел, двигавшихся в одном ритме, и иногда крик капитана рулевому. Она зевнула, почувствовав сонливость.
— Я чего-то не знаю о своей сестре? — Спросил Рейн жалобно. Он поднял шляпу и прикрепленную вуаль. — Это так ужасно? Когда я пришел к вам на заседание в Бингтаун, я был так же сильно скрыт вуалями. Это была традиция.
— Традиции, рожденные чтоб избежать дискомфорта, — высказалась Малта. — Намерения Дождевых Чащоб — гротеск. Они все еще есть. Я жила среди вас и стала одной из вас. Но я знаю и Тилламон знает. Если бы она была открыто прошлась по Бингтауну люди бы пялились на нее. Некоторые, даже рожденные в Бингтауне, могли бы сказать ей недобрые слова, высмеять ее или отвернутся от ужаса. Люди хотят сокровища Дождевых Чащоб, но не хотят видеть цену, которую те требуют за предоставление этих сокровищ.
— Ты думала, я был гротескный? Когда ты первый раз встретила меня и я был под вуалью?
Она мягко рассмеялась.
— Я была глупой маленькой девочкой, наслушавшейся странных сказок о Дождевых Чащобах. Я была уверена, что моя жестокая мать продала меня какому-нибудь страшному существу. Потом я обнаружила, что это страшное существо было невероятно богатым с сотней маленьких подарков для меня, и полно комплиментов, которые я и не ожидала услышать. Тогда ты стал загадкой. Непознаваемым. И опасно желаемым.
Она улыбнулась и почувствовала приятную дрожь, пробежавшую по спине.
— Что это было? — Требовательно спросил Рейн. Он отбросил в сторону шляпу сестры и взял ее за руку.
Малта громко рассмеялась, слегка смущенная.
— Я вспоминала о том как ты первый раз поцеловал меня. Моя мать вышла из комнаты, и были только твои слуги, все под вуалями и соответственно занятые своими задачами. Ты наклонился ко мне и я подумал, что ты хочешь открыть мне секрет. Но потом ты поцеловал меня. Я чувствовал губы сквозь кружево вуали. И кончик языка, я думаю. Это было… — Она остановилась и с удивлением поняла, что покраснела.
— Очень эротично, — тихо закончил Рейн вместо нее. Медленная улыбка засияла на его лице и его глаза с удовольствием блеснули воспоминанием.
— Я думал только о том, как украсть поцелуй пока твоя мать не видит. Я не представлял себе, что преграда нашим прикосновениям может только усилить момент.