Внезапно в кабинете что-то грохнуло. Голос оборвался. Послышались шаги. Тимур отпрянул, делая вид, что ищет ключи. Дверь кабинета резко открылась. На пороге стоял Айдар Амирович. Лицо его было бледным и напряженным, но, увидев сына, мгновенно изменилось. Напряжение растворилось, плечи ссутулились, взгляд снова стал усталым.
- Тимур? Ты где пропадал? Хлеб принес?
Тимур молча протянул сверток.
- Спасибо. С тмином. Хорошо. Иди ужинай, я суп оставил.
Отец повернулся и пошел на кухню походкой уставшего человека. Тимур остался стоять, глядя ему вслед. Дверь в кабинет была приоткрыта. Он мельком увидел груды книг, разбросанные бумаги. Но теперь он смотрел на этот беспорядок другими глазами. Это был не хаос неудачника. Это был штаб. Штаб человека, который говорил на забытом языке. Он медленно пошел в свою комнату. В ушах все еще звучал низкий, властный голос отца. И ему стало до ужаса страшно. Не от услышанного. А от осознания того, что он не знает собственного отца.
***
Тимур сидел за кухонным столом, ворочая ложкой в остывшем супе. Айдар Амирович вошел на кухню. Он был бледен, пальцы его сжимали ультратонкий планшет. Он молча положил его перед Тимуром. Экран был активен.
- Прочти, - голос отца был низким и плоским. - Только что опубликовали.
Тимур потянулся к устройству. На экране горел официальный портал мэрии. Красным баннером выделялся заголовок: УКАЗ МЭРА №7: О защите информационного пространства Метрополиса от деструктивных и антинаучных влияний.
Тимур начал читать. Сухой, казенный язык: «в целях обеспечения информационной гигиены», «во избежание распространения дезинформации»… И вот ключевой абзац: «…запрещается публичное обсуждение, распространение в любом виде… и пропаганда иррациональных верований, суеверий и псевдонаучных теорий, исторически известных под общим термином "магия"… подрывающих основы научной картины мира и создающих угрозу общественной безопасности…»
Далее шли пункты о штрафах, арестах. И самое главное: «…Силовым структурам города (подразделению "Регулятор")… предоставляются полные полномочия по пресечению указанной деятельности на месте, включая задержание…»
Тимур дочитал и поднял глаза на отца. Он чувствовал себя так, будто прочитал собственный приговор. Айдар Амирович стоял, опираясь на стол.
- Ну? - спросил он, голос его наконец сорвался, в нем зазвучала горечь и ярость. - Понял теперь? Они не просто стирают нашу память. Они затыкают нам рты. Теперь даже шепотом говорить об этом… даже думать вслух… станет преступлением.
Он выпрямился, глаза его горели.
- Они не просто боятся нас, Тимур. Они боятся слов. Боятся, что мы начнем вспоминать. Боятся, что одно слово, произнесенное вслух, может разбудить то, что они так старательно усыпляют. Этот указ - не закон. Это объявление войны. Войны за наше право помнить.
Он взял планшет, пальцы сжали его так, что экран чуть не треснул.
- И самое ужасное, - прошептал он, - что они называют это «защитой».
***
Тимур сидел на краю кровати, сжимая телефон. На экране все еще горел текст Указа №7. «Иррациональные верования». «Псевдонаучные теории». «Угроза безопасности». Глупость. Как можно запретить верить? Но… слова мэра Грандо звучали в его голове: «Любая подобная сила должна быть под контролем… для общего блага». Разве этот указ - не часть контроля? Может, мэр и прав?
Он швырнул телефон на одеяло. Но за стеной разума, поверх логичных аргументов, стояло другое - образ Софьи. Не ее обиженное лицо, а то, каким оно было за секунду до этого: озаренное внутренним светом, полное тихой силы. И сам цветок. Яркий, бархатный, невозможный. «Фокус»,- снова попыталось убедить себя его сознание, но на этот раз слово прозвучало пусто и жалко.
Он снова взял телефон. Пальцы сами потянулись к чату с Софьей. Что он мог написать? Он начал набирать. Сделал глубокий вдох и вывел на экране: Прости. Я был неправ. Пауза. Сердце колотилось. Я просто не понял. Еще одна пауза. Он добавил самое главное, самое честное: Твой цветок был очень красивым.
Он послал сообщение и отшвырнул телефон. Теперь оставалось только ждать. Ждать ее молчания. Прошла минута. Две. Телефон завибрировал. Тимур вздрогнул. Медленно, почти боясь, протянул руку. На экране горел один-единственный, короткий ответ. Я не сержусь.
Ни смайлика. Ни многоточия. Три простых, абсолютно чистых слова. Волна облегчения накатила с такой силой, что он физически ощутил, как с плеч сваливается груз. Он уткнулся лицом в подушку, глупо улыбаясь. Она не сердится. Но почти сразу за облегчением приползла тревога. Почему она ответила так быстро? Так просто? Словно… ожидала этого. Словно ее прощение было не милостью, а частью какого-то плана.