И тут он их увидел. На перекрестке, на стене булочной, неприметная серая коробка с темным стеклянным глазом. Линза сканера «Грандо-Тек». Синий светодиод мерцал ленивым, равнодушным ритмом спящего хищника.
Тимур замер. Это был не просто прибор наблюдения. Проходя мимо, он ощутил его - невидимое, липкое щупальце энергии, лениво ощупывающее пространство. Оно скользнуло по нему, холодное и безразличное. Тимур сжался внутренне, пытаясь погасить в себе все. Свет своей магии. Тьму, которой научила Элиана. Стать серым, ничем не примечательным камнем.
Сканер, мигнув, равнодушно пропустил его. Тимур выдохнул.
С каждым шагом к «Лунному саду» давление нарастало. Воздух становился плотнее, словно он шел по дну холодного озера. Дышать стало труднее. Звуки города приглушились. Холод пробирал до костей, цепкий и влажный, не снаружи, а изнутри, из самого ядра этого места.
Он входил во владения хищника. И хищник уже знал о его приближении.
***
Переулок, ведущий к парку, был тесным и мрачным. Под ногами хрустел мусор, и каждый звук отдавался гулким эхом.
Тимур прижался спиной к холодной кирпичной стене. Давление здесь было невыносимым. Он чувствовал, как Печать на запястье пульсирует тупой, нарастающей болью, предупреждая об опасности.
Именно в этот момент он почувствовал это.
Резкий, точечный укол холода в затылок. Не боль, а именно холод - пронзительный, парализующий, словно кто-то приложил острие ледяной иглы. Воздух перед ним задрожал, поплыл, исказился.
«Магия тени», - пронеслось в голове. «Ее чувствуют кожей. Нутром. Она бьет по намерению, а не по плоти».
Он не видел врага. Не слышал шагов. Но чувствовал его. Холодное, безжалостное, голодное намерение, сфокусированное на нем.
Паника ударила в виски, затопив разум желанием бежать. Но сквозь этот шквал пробился отточенный инстинкт, выкованный в библиотеке. Инстинкт, кричавший громче страха: ДЕЙСТВУЙ!
Рука сама рванулась в карман. Пальцы, одеревеневшие от холода, нащупали теплую деревяшку. Руну «Защита».
Он не думал о технике. В его голове был только животный УЖАС. И он влил в этот кусок дерева весь свой страх. Весь ужас за Софью, всю ярость на врагов, всю свою беспомощность.
- Защита! - голос сорвался на хриплый, нечеловеческий крик.
И мир взорвался светом.
Вокруг него на долю секунды вспыхнул дрожащий купол цвета старого янтаря. Несовершенный, покрытый рябью.
В тот же миг пространство огласилось оглушительным, визгливым звоном, словно разбили гору хрустальных бокалов. Это невидимые ледяные иглы врезались в его жалкий щит и разбивались, рассыпаясь на мириады осколков.
Янтарный купол погас, просуществовав меньше удара сердца. Энергия иссякла, вычерпанная до дна.
Тимур стоял, тяжело дыша. В ушах звенело. В дрожащих пальцах он сжимал деревянную плашку. Она была горячей, почти обжигающей.
Он озирался, ожидая новой атаки.
Но переулок был пуст. Атака отбита. Он был жив.
***
Когда-то это было место из сказок. Ажурные беседки, ухоженные аллеи. Сейчас парк напоминал труп. Воздух, густой и тяжелый, пах плесенью, разложением и медным привкусом старой крови.
Статуи были почти поглощены пухлым, неестественно ярким мхом, который пульсировал слабым, зловещим светом. Скорбные каменные лики, проступающие из-под зеленого ковра, казалось, плакали черными, маслянистыми слезами.
Дорожки заросли бурьяном с толстыми, бледными стеблями, цеплявшимися за ноги, словно костлявые пальцы. Деревья скрипели голыми, искривленными ветвями, их кора была покрыта язвами.
А в центре, где, по легендам, билось сердце сада, стоял мертвый дуб. Его ствол почернел и растрескался, будто выжженный изнутри. Ветви, голые и острые, простирались к серому небу, как обугленные когти мертвой птицы.
Но даже в этом упадке Тимур чувствовал колоссальную, искаженную, страдающую энергию. Это был Узел. Больной, кровоточащий Узел. Печать на его запястье, до этого молчавшая, вдруг обожгла кожу резким, мучительным жаром. Это была боль самого места, и теперь она текла по его венам.
Но теперь она была изуродована. Сила, которую он чувствовал, была не животворящим потоком, а стоячим, болотным омутом. Она не текла, а булькала, как нарыв. Она была больна. Заражена чем-то чужеродным, что вывернуло ее наизнанку, превратив источник жизни в рассадник тлена.
И его Печать отозвалась на это.
Сначала - легким покалыванием. Потом - нарастающим жаром, будто к запястью приложили раскаленную монету. Боль была глубокой, ноющей. Это была не его боль. Это была агония самого места, и теперь она текла по его венам, жгла изнутри, приказывая что-то сделать.