Помещение было огромным, почти пустым. Полированный черный пол отражал облака. Мебели минимум: несколько низких кресел и в центре - одно большое, похожее на трон, спиной к окнам. В этом кресле сидел Артур Грандо.
Он был одет в простой, идеально сидящий темно-серый костюм. В руке - бокал с чем-то янтарным. Он не улыбался. Он изучал Тимура с холодным, отстраненным любопытством. И рядом с ним, отступив на полшага в тень, стояла Элиана.
Она была бледна. Ее уверенная осанка была сломлена, плечи напряжены. Она не смотрела на Тимура. Ее взгляд был устремлен в пол, но он видел, как сжаты ее пальцы. Она напоминала породистую собаку, ожидающую приказа, и в то же время - испуганного ребенка.
Артур медленно поднял бокал.
- Надо же, - произнес он. Голос его был ровным, беззлобным. - Сама мышь пришла в пасть к коту. Я был уверен, что ты будешь лизать раны и плакать в своих развалинах еще неделю. - Он поставил бокал. - Что же привело тебя сюда, Карамов? Идиотизм или отчаяние?
Тимур стоял, чувствуя, как ноги вот-вот подкосятся. Взгляд его был прикован к Элиане, ища в ее отрешенном лице хоть каплю того, что было между ними. Он не находил ничего. Лишь лед и страх.
Он сглотнул, выжимая из себя слова.
- Где мой отец? - голос его прозвучал хрипло, но громко. - Где Леонид?
***
Артур не ответил сразу. Он лишь поднял бровь, на губах играла тонкая, хищная усмешка. Он наслаждался моментом.
- Терпелив ты не стал, Ненаследник, - наконец произнес Артур, голос его был сладким, как мед на лезвии бритвы. - Все так же бросаешься вперед. Но сегодня твоя импульсивность сослужит мне хорошую службу.
Он неспеша поднял руку. Щелкнул пальцами - легкий, почти невесомый звук. И стена слева от Тимура ожила.
Она дрогнула, заколебалась, стала прозрачной. Превратилась в идеально гладкое, мерцающее энергетическое поле. За ней находилась небольшая, абсолютно белая комната. Свет - холодный, безжалостный, не отбрасывающий теней. Стерильный воздух.
И в этой комнате, спиной к прозрачной стене, сидели двое. Айдар Карамов сидел на голом полу, голова бессильно склонилась. Кардиган порван, под ним - запекшаяся кровь. Руки скованы массивными браслетами из матового металла, на которых пульсировали синие руны. Подавители.
Рядом, прислонившись к стене, полулежал Леонид Громов. Лицо его было бледным, как мел, испещренным ссадинами. Веки полуприкрыты, дыхание - поверхностным. Его тоже заковали в кандалы.
Они не видели Тимура. Смотрели в пустоту, взгляды остекленевшие от боли, унижения и безнадежности. Тимур застыл. Дыхание перехватило. Он шагнул к стене, рука непроизвольно потянулась вперед, но уперлась в невидимый, упругий барьер, холодный и непреодолимый.
- Отец... - сорвалось с его губ шепотом. - Профессор...
И в этот момент Айдар медленно, с нечеловеческим усилием поднял голову. Его глаза, тусклые и усталые, наткнулись на фигуру Тимура. В них не было облегчения. Не было радости. В них вспыхнул чистейший, животный ужас. Его губы беззвучно сложились в одно слово: «Нет...» Он мог лишь смотреть на сына глазами, полными муки и мольбы.
Его чувства разбудили и Леонида. Он с трудом открыл глаза. В них, помимо боли, читалось горькое, учительское разочарование. «Зачем ты здесь?» - словно говорил его взгляд. «Мы все отдали, чтобы ты был в безопасности...»
Артур наблюдал за немой сценой с довольным видом.
- Вот видишь? - его голос прозвучал мягко. - Они здесь. В полной безопасности. Ожидают своей... участи. - Он сделал паузу. - Как, впрочем, и твоя юная подружка Софья. Она томится этажом ниже. В условиях чуть более... специфических. Она ведь особенная, не так ли?
Он медленно встал и подошел к прозрачной стене, встал рядом с Тимуром.
- Все фигуры на доске собраны, - прошептал он, в голосе впервые прозвучала неподдельная гордость. - И все они - мои. Каждая пешка. Каждый король. Игра окончена до того, как ты даже успел понять ее правила. И теперь ты... - он повернулся к Тимуру, - последний недостающий элемент. Добровольный зритель на собственном фиаско.
***
Тишина, последовавшая за его словами, была театральной паузой. Артур наслаждался эффектом. С довольным вздохом он оторвался от прозрачной стены.
- Ты знаешь, что самое забавное? - начал он. - Самое ироничное? Ты до сих пор не понимаешь масштаба собственной ничтожности. Ты думаешь, это о тебе, о твоем папе и твоей пропавшей девчонке? - Он усмехнулся. - Нет. Это о судьбе. О силе. О праве сильного переписать историю.
Он остановился перед огромным окном, спиной к Тимуру.