***
Дверь в дом не была заперта. Она приоткрылась с тихим, жалобным скрипом. Тимур замер на пороге. Запах ударил в ноздри - незнакомый, чужой. Запах пыли, чужих рук, насилия и пренебрежения. Гостиная была перевернута. Подушки дивана разрезаны, содержимое клочьями валялось на полу. Книги сброшены в беспорядочную груду, истоптаны.
Сердце сжалось. Это был не просто беспорядок. Это был вандализм. Послание: ваша жизнь ничего не стоит. Он не стал осматривать. Он знал, куда идет. Ноги сами понесли его в кабинет отца. Здесь было не лучше. Письменный стол перевернут, ящики вывалены. Но Тимур не смотрел. Взгляд его был прикован к старому, массивному дубовому шкафу.
Он подошел, ухватился за боковину, уперся ногой в пол. Мускулы взвыли от протеста. Он напрягся изо всех сил. Шкаф не дрогнул.
- Двинься же, чертовщина! - прохрипел он, ударяя ладонью по дереву. В ответ - тишина и непоколебимость.
Отчаяние снова поползло из глубины. Он был слишком слаб. Слишком ничтожен. Он опустил голову, упершись лбом в прохладное дерево. Внутри все оборвалось. Он проиграл. Окончательно. И в тот миг, когда он готов был сдаться, он почувствовал… тепло.
Слабое, едва уловимое. Исходящее от его запястья. Он резко отдернул руку, уставился на нее. На бледный, безжизненный шрам, бывшую Печать. Ему показалось, что на мгновение сквозь кожу пробился тусклый, теплый свет. Слабый, как последний вздох. Но это было что-то.
На боковой стенке шкафа, там, где ее касалась его рука, проступила тускло светящаяся руна. Она пульсировала в такт стуку его сердца. Рука сама потянулась к ней. Он коснулся. Дерево под пальцами оказалось теплым и… живым. Раздался тихий, мягкий щелчок. Часть стены за шкафом бесшумно ушла вглубь и скользнула в сторону, открывая узкую, темную нишу. Тимур замер. Тайник Хранителей. Он существовал.
***
Тимур заглянул внутрь. В глубине на темной, бархатной подушке, отливающей тусклым синим, покоилась книга.
Она не была похожа ни на одну, что он видел. Переплет был сделан из чего-то, напоминавшего окаменевшую, почерневшую кору. Шероховатый, испещренный трещинами и узорами. Книга не была толстой, но казалась невероятно древней. На обложке, в центре, был выложен из тусклого, мерцающего перламутром камня знакомый символ - Печать его Рода. Он пульсировал тем же слабым, ровным светом, что и руна.
Сердце заколотилось чаще. Он медленно, почти благоговейно, протянул руку. Боялся, что она рассыплется, что это мираж. Его пальцы коснулись переплета. И он ахнул.
Книга была… теплой. Как живое существо. Она излучала собственное, глубинное тепло. И в тот миг он почувствовал слабый толчок. Как тихий удар сердца. Он взял ее в обе руки. Книга оказалась на удивление легкой. Она будто узнавала его. Тепло потекло в его ладони, разлилось по телу, не излечивая боли, но… успокаивая ее.
Он стоял посреди разгромленного кабинета, держа в руках наследие, и чувствовал, как что-то внутри, переломленное и растоптанное, начинало медленно, мучительно выпрямляться. Он был пуст. Силы не было. Но теперь у него в руках была не просто книга. У него была тайна. И она была живой.
***
Тимур, затаив дыхание, присел на корточки и осторожно приоткрыл переплет. И обомлел. Страницы были идеально чистыми. Не просто пустыми, а девственными, цвета слоновой кости. Он лихорадочно перелистнул одну за другой. Шершавая, плотная бумага скользила под пальцами, белая и немая.
- Нет… - вырвалось у него хрипло. - Нет, не может быть! Он швырнул бы книгу в ярости, но ее тепло, ее живое присутствие удерживали. Последняя надежда оказалась пустышкой. Насмешкой. Отчаяние снова накатило черной волной. И в этот миг в памяти прозвучал тихий шепот отца: «…писал ее не чернилами… а кровью и волей…»
Тимур замер. Взгляд упал на руки. На ссадины, на засохшую и свежую кровь. Сердце бешено заколотилось. Это было безумием. Но другой надежды не было.
Рука дрожала, когда он поднес указательный палец ко рту. Сжал зубы на старой, засохшей коросте, сорвал ее. Выступила капля темной, алой крови. Он колебался, глядя на идеальную белизну страницы. Это было святотатство. Провел окровавленным пальцем по пергаменту.
Алая полоса осталась на бежевом фоне. Ничего.
Капля крови, коснувшись страницы, не впиталась. Она застыла, а затем начала светиться. Теплым, мягким, медовым светом. И этот свет стал расползаться, впитываться как чернила, принимая форму, структуру.
Светящиеся линии расходились, сплетаясь в изящные, незнакомые письмена. Это был не язык, который он знал. Это был язык самой магии. Слова загорались одно за другим, заполняя страницу, испуская такое же теплое, живое сияние. Книга оживала. Она отвечала на его призыв. На его кровь.