Боль была огненной, ослепляющей. Тимур вскрикнул, отшатнулся. Иллюзия Элианы рассыпалась в клубящийся черный дым, который с хриплым, довольным смехом втянули в себя Мороки. Артур стоял, на лице его играла утонченная, садистская улыбка.
- Слишком добр для этого мира, Карамов, - прокомментировал он с фальшивым сожалением. - Это всегда была твоя главная слабость.
Боль была ужасной, но она же и отрезвила. Выжгла из него последние остатки иллюзий. Он зажал рану ладонью и поднял на Артура взгляд. В его глазах не было ни страха, ни гнева. Лишь холодная, кристальная ясность.
***
Он понял. Артур питался им. Его страхом. Его гневом. Его жалостью. Каждая негативная эмоция была для него топливом. Ответный удар яростью был бы подарком. Тимур сделал глубокий, медленный вдох, игнорируя боль. Он закрыл глаза. Он обратился внутрь. Но не к своей силе. К связи. К серебристой паутине, что связывала его с городом, с его историей, с предками. Он нашел нити, уходящие под плиты площади. К самому сердцу. К искаженному, оскверненному, но все еще живому Узлу.
Он не стал атаковать. Не стал защищаться. Он начал… напоминать. Он вложил в свою связь с землей не силу, а образ. Образ того, что было здесь давным-давно. Не улицы Центра, а цветущий луг. Он вспомнил запах полевых цветов, пение жаворонков, шелест травы. Он поделился этим чувством. Этой памятью.
И город откликнулся. Сначала под ногами изумленного Артура слабо вспыхнула одна из серых плит. Затем другая. Их холодный блеск сменился теплым, медовым свечением. Из трещин между камнями, с тихим, нежным хрустальным звоном, пробились ростки. Они тянулись к солнцу, расправляя листочки, и на глазах у всех расцвели в крошечные, призрачные, но реальные полевые цветы - ромашки, васильки, колокольчики.
Воздух наполнился запахами, которых Центр не знал десятки лет. Свежесть после дождя. Сладковатый аромат липы. Пряный дух полыни. Это была не иллюзия. Это было воскрешение. Миг памяти, воплощенный в реальность чистой, светлой магией искренности. Артур замер, насмешливая улыбка застыла. Он смотрел на цветы, и на лице его появилось глубокая, животная растерянность, как у хищника, столкнувшегося с явлением, которого нет в его картине мира. Его концентрация дрогнула.
Мороки у его плеч беспокойно заклубились. Кристалл на посохе мигнул, пульсация сбилась с ритма. Тимур открыл глаза. Он стоял, истекая кровью, но взгляд его был ясен. Он не произнес ни слова. Он просто показал Артуру, что истинная сила заключается не в том, чтобы навязывать миру свою волю, а в том, чтобы услышать музыку, что уже звучит в его сердце. И сыграть вместе с ней.
***
Растерянность на лице Артура сменилась слепой, бешеной яростью. Цветы, проросшие сквозь камень, этот жалкий, сентиментальный трюк, были оскорблением, более горьким, чем любое поражение. Они доказывали, что его власть не абсолютна. Что под его железной пятой все еще теплится что-то живое. Его лицо исказила гримаса неконтролируемого гнева. Он отшвырнул посох. Пальцы его сцепились в жесте, полном древней, запретной силы.
- Хватит этих игр, придурок! - его голос прозвучал хрипло, срываясь на низкие, гортанные обертона. - Ты хочешь ностальгии? Я покажу тебе твое будущее!
Воздух перед ним сгустился, почернел, превратившись в вихрящуюся сферу чистой негативной энергии. Внутри этого мерцающего шара, словно насекомое в янтаре, появилась фигура. Софья.
Она висела в невесомости, голова запрокинута, ресницы на бледных, как мрамор, щеках. Руки и ноги безвольно раскинуты. Она казалась куклой, из которой вырезали душу. Но грудь слабо поднималась - признак жизни, делающий происходящее еще ужаснее. Артур, тяжело дыша, указал на нее дрожащим пальцем.
- Ты ее хотел? - выкрикнул он, в голосе его звенела истерика. - Ты ради этого все устраивал? Получи! Я выжгу ее силу до последней капли, превращу в пустую, бездушную оболочку! И ее труп будет вечно лежать у подножия памятника моему отцу, как напоминание всем, кто посмеет мне перечить!
Темная сфера сжалась, и Софья слабо застонала во сне. От ее висков к стенкам сферы потянулись тонкие, светящиеся нити энергии - Артур начинал процесс окончательного поглощения.
- Сдавайся! - завопил он, глаза его безумно блестели. - Сложи руки на затылке и пади ниц! Или она умрет прямо сейчас, на твоих глазах! Выбирай, святой! Ее жизнь или твое геройство!
Это был последний, отчаянный ход. Конец всех правил. Он знал, что Тимур не устоит.