Кирилл считал, что борьба государства с верой в Бога и фашизм суть одно дело рук беса – врага рода человеческого – в его горячем желании уничтожить жизнь, истребить истину. С жестокой силой столкнулся русский народ, но в скорбях этих пробудился он духом и поднялся всем миром против этого зла. Мучения от страшной фашисткой агрессии словно огнём опалили русскую душу, страданьем выжигая из неё всю скверну, весь скопившийся сор.
Войны начинаются одними людьми, а заканчиваются другими. Дай Бог, чтобы мы были теми, кто завершит это озлобление.
Полгода назад до глубины души потрясло Кирилла стихотворение Константина Симонова «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины…», которое было напечатано во фронтовой газете.
В его строках усталые русские женщины, утирая «украдкою» слёзы, провожали бойцов Красной армии и шептали им вслед: «Господь вас спаси!», а прадеды, «всем миром сойдясь», молились «за в Бога не верящих внуков своих…»
Прочитав эти строки в первый раз, он не смог удержать слёз.
Лёжа на холодной сталинградской земле, Кирилл вспомнил, как он обронил, когда выбегал к окопу из их окружённого дома, свою книжицу – Евангелие. Хотел переложить поближе к сердцу, да выскользнула она из рук.
Он поморщился от этого, как от боли. Евангелие упало на кучу мусора под полуобвалившейся лестницей, некоторые листы выпали из переплёта. Поднять уже не было времени.
«Вернусь в дом, обязательно соберу», – решил он.
Но тут же подумал: «А не вернусь – ничего. Может, кто из бойцов подымет, листочки соберёт, читать станет – и душой согреется.»
Неясный шум нарастал.
Кирилл решил, что надо ползти к дому, к своим. Он с трудом перевернулся на спину. Пошарил здоровой рукой в кармане шинели, нащупал горсть сырого пшена. Кто-то из новых бойцов их штурмовой группы, кажется, их поэт, Лёша Безбородов, угостил его недавно.
«Где-то нашли целый кулёк этих зёрен, – улыбнулся Кирилл, – и грызут их, как семечки.»
Он выгреб все из кармана, поднёс горсть к распухшим, разбитым в кровь губам. Неловко высыпал себе в рот совсем немного. Остальные зёрнышки просыпались из ладони на землю. Пожевал, задумчиво глядя в раскинувшееся над ним, расплывающееся тусклыми медно-серыми отсветами небо.
«Небо как будто масляными красками на холсте нарисовано. Красивое, безмятежное, спокойное и нереальное, – подумалось ему, – течёт себе потихоньку над нами. Словно и нет никакой войны под ним, на земле».
Он развернулся и медленно пополз к дому. Когда отполз где-то метров пятнадцать, наткнулся на нашего бойца, убитого осколком в голову. Рука мёртвого сжимала ручку скреплённых в связку гранат. Кирилл решил её забрать. Он немного приподнялся над убитым, чтобы осторожно разжать застывшие и окоченевшие уже пальцы, сжимавшие ручку, и понял, что слышимый им постоянный шум исходит, оказывается, от медленно двигающихся в сторону дома немецких танков.
Зажав в здоровой руке связку гранат, Кирилл развернулся и пополз навстречу вражеским танкам.
По танкам из дома открыли огонь, они стали отвечать. Принялись стрелять немцы, бегущие за танками.
Завязался бой.
А Кирилл всё полз и удивлялся спокойной, упорной сосредоточенности, охватившей его.
Ни тревоги, ни трепета он не испытывал. Ползти было тяжело, он сильно ослабел и понимал, что добросить до танка тяжёлую связку гранат он не сможет. Просто не хватит сил.
«Значит, надо подползти со связкой совсем вплотную к танку», – отчётливо осознал он.
Осознал и решился. Уже второй раз за сегодня.
Бой шёл где-то высоко над ним, а он всё полз и полз. Когда до ревущего огромного немецкого танка оставалось совсем немного, ему вспомнился монах Пересвет: «Так вот как это, значит, совсем без защиты приблизиться к врагу и нанести ему разящий удар. Так ушёл он, так уйду и я. Уйду, но не погибну. Как не погиб и он. Созданная душа – бессмертна. Только бы была жива Родина. Только бы она спаслась и была свободной…»
И, прежде чем упасть в раскрывающуюся перед ним вечность, он поднял глаза к небу и мысленно поблагодарил Его: «Спасибо Тебе, что даришь мне это испытание. Воистину нет выше любви, чем отдать свою жизнь за братьев…»
8
Эта и последующие за ней атаки были отбиты защитниками дома. К концу дня, когда закончились гранаты и почти не осталось патронов, отбивались чуть ли не кирпичами. Бойцы при этом громко кричали, чтобы создать видимость многочисленности активно обороняющихся в доме.