От него она потом долго не получала писем. Много позже, уже в сорок втором году, нашло её письмо брата, в котором он сообщал, что жив-здоров, в конце 1941 года была расформирована его дивизия, успевшая повоевать в окружении и вырваться остатками из него, а также откатиться под Москву. А ещё писал ей Гриша, что с апреля сорок второго служит он в дивизионном медсанбате 13-й гвардейской дивизии А. И. Родимцева.
В эвакуации в Саратове Зина ходила встречать поезда с ранеными. Она помогала бригадам медиков делать перевязки, умывать и кормить раненых. Старалась делать для них всё, что только было можно. В один из таких дней, когда она ухаживала за ранеными в эвакогоспитале, у неё на глазах умер старый солдат. Он был весь в бинтах. Умирая, тихо сказал ей:
– Жаль, доченька, только одного мне: что я умираю, а так мало побил фрицев.
Тогда она окончательно решила, что обязательно должна идти на фронт, спасать раненых там. Она настойчиво этого добивалась, и в середине сентября была направлена в медсанбат стрелковой дивизии, сформированной в составе резервной армии в Саратове.
Сразу по прибытии на фронт она впервые принимала раненых совсем молоденьких ребят. Их несут, а они плачут… Оторопела она сначала: «Как так?»
Потом уже поняла, что плачут ребятишки не от боли, а от отчаяния. В первый день, как их привезли на фронт, – а многие сюда добровольцами рвались, – некоторые ни разу не выстрелили даже. Не выдали им, оказывается, винтовок и сразу отправили в бой. Оружия тогда не хватало на всех. А у немцев – и миномёты, и танки, и авиация. Бежали в бой кучно, товарищи падали, кто-то подбирал винтовки, гранаты, а иные так с голыми руками и шли в атаку. Как в драку. А там – танки.
Тяжело им было. Но понимала Зина, что тем, кого ранило в таком бою, сильно повезло: не убили.
Своё собственное боевое крещение она получила в декабре, когда её дивизия освобождала оккупированные районы Рязанской области. Тогда ей показалось, что этот первый бой никогда не закончится.
Она металась с санитарной сумкой от одного раненого к другому под разрывами снарядов, в дыму, между воронками. Подползала к раненому, с силой разрывала на нём одежду, чтобы оголить и перебинтовать рану. Когда это не удавалось сделать руками, она надрезала ножницами и зубами рвала неподатливую ткань. Потом, перебинтовав, затаскивала раненого в воронку или в другое безопасное место. И снова отползала к зовущим, тянувшим к ней руки солдатам:
– Ранило! Сестричка, спаси! Здесь я!
Кто кричал жалобно. Кто звал на помощь грубо, матерясь и подгоняя. Кто молча хватался, тянул за полы шинели, за рукава. Кто плакал, а кто уже и не звал никого: откричавшись и отплакавшись, умолк навечно.
А бой всё не заканчивался. От грохота, крови, от всего этого жуткого зрелища, от сжимающего горло страха Зина всё делала как заведённая машина, совсем потеряв счёт времени.
Но тяжелее всего было, когда их дивизии приходилось в срочном порядке отступать.
Это всегда было внезапно. Только остановились. Только поставили и развернули госпиталь. Только-только под завязку загрузили его ранеными. Как вдруг – срочный приказ эвакуироваться. И они с другими санитарами начинали поспешно грузить раненых. Кого успевали, а кого – нет: машин не хватало.
А командиры торопят, приказывают:
– Всё! Оставляйте. Догоняйте основные части. Уходите сами!
Зина вспомнила, как раненые на них смотрели, провожали глазами. И всё… всё читалось в их взглядах: и боль, и обида, и смирение, и прощение. Невыносимо это было. Её в такие минуты охватывало такое отчаяние, такая горечь, что казалось, не останется никаких сил жить дальше.
Кто из раненых мог подняться, тот шёл за ними. Кто не мог – оставался лежать. Иные тихо просили:
– Братцы. Сестрички. Не оставляйте нас немцам. Лучше пристрелите.
Как же тяжело было осознавать, что никому из них она не в силах помочь.
Зина боялась поднять на них глаза. И всё плакала, плакала…
Нет ничего хуже такого отступления.
Потом, в те недолгие, но радостные дни, когда уже наступали, отгоняя немца от Москвы, ни одного нашего раненого не оставляли. Даже немецких раненых подбирали, перевязывали.
Но когда вспоминалось Зине, как своих раненых фашистам оставляли, так сразу руки опускались. Думала она, что никогда больше ни к одному из раненых немцев не подойдёт. Но на следующий день опять шла и опять перевязывала.