Очень редко, но попадались, к сожалению, и другие раненые. Ранение было в руку или в ногу, кость при этом, как правило, была не задета. Вокруг раны – красное пятно. Зина хорошо знала, что это самострел: пуля была выпущена с очень близкого расстояния, и горячие пороховые газы из пистолетного или ружейного ствола обожгли рану. И горе было этим воякам, так как такое преступление раскрывалось легко. А военный следователь, которого Зина должна была в таких случаях звать, иной раз даже находил гильзу.
Зинаида несколько дней подряд сопровождала раненых на левый берег. И каждый раз случалось ей увидеться и переброситься парой словечек, в основном в шутливом тоне, с «бравым морячком» Александром. Так она мысленно окрестила Дудку.
Ловила она себя на том, что, оказываясь на берегу, высматривает Сашу и радуется, когда видит его. Ей казалось, что и он ищет её и светлеет лицом, встречаясь с ней взглядом.
Иногда он бывал уж очень самонадеянным и несерьёзным.
«Уж не бабник ли этот весёлый красавчик?» – начинали одолевать её сомнения. Но всё равно думала о нём всё чаще и чаще.
Правда, несмотря на новый для неё интерес к Александру и даже появившуюся привязанность, где-то глубоко в ней нет-нет да и выглядывали, тихо царапая её сердце, голубые Ванины глаза.
«Интересно мы, человеки, устроены, – думалось ей. – Кругом война, кровь, смерть, а нас всё равно тянет любить. Жить и любить!»
В тяжёлой работе, в этой сложной общности они сдружились с девушками из их медпункта, особенно с двумя – молоденькой кареглазой санитаркой Аней и смуглой, черноволосой санинструктором Верой, что была старше их всех. И ведь интересно как получилось: Аня была, как и Оля, сталинградкой. Она ещё с весны сорок второго работала в одном из городских госпиталей. А Вера – из Вязьмы Смоленской области. Землячками им обеим они выходили.
Анна в августе и сентябре работала в эвакоприёмнике на центральной набережной. Страшно становилось Зине с Олей, когда Аня рассказывала о своей работе в те тяжёлые, беспросветные дни, когда враг как оглашенный прорывался к Волге.
– Раненых мы несли прямо на центральную набережную, – говорила Аня, – сквозь дым, огонь, через завалы, под градом осколков. Их скопилось у нас тогда несколько сотен, и мы всех размещали и в помещениях, и вокруг них. Медикаменты почти закончились. Всем раненым помочь не могли и не успевали. Они стали умирать. Их было столько, что между ними невозможно было пройти, чтобы вынести мёртвых. Никакого специального санитарного транспорта у нас не было. Грузить их, бедных, под обстрелом и бомбёжкой приходилось на катера, баржи, пароходы. Я и не знала, что могу несколько десятков метров бегом нести на себе тяжёлого мужчину, раненого бойца. Но не это, девочки, было самым страшным. Невыносимо и ужасно было, когда загрузим мы баржу с ранеными до отказа, отойдёт она от берега, а по ней снаряд фашистский или бомба с самолёта как вдарит. И идёт она ко дну вместе со всеми ранеными солдатиками, которые так надеялись на спасение и рады были, что не убило их в бою, а ранило. И так беззащитно, по-подлому приходилось им теперь умирать. Сердце от боли и отчаянья в такие минуты словно падало куда-то. Нам всем, кто на берегу оставался, выть хотелось. Не приведи Господь!
В глазах у Анны стояли крупные слёзы. Вытерев их рукавом, она продолжила:
– Зато уж если катер или баржа с ранеными доходила на левый берег да там их принимали, успевали на машины перенести и в тыл увезти, то у нас целый праздник был. В первые дни осады Сталинграда очень плохо обстояло дело с транспортировкой раненых на левый берег. Часто бывало, что легкораненые бойцы сами себе делали плотики, на них грузились, складывали своих тяжелораненых товарищей и плыли на тот берег. Их вниз по Волге течением сильно относило, а там они все разбредались в поисках помощи по окрестным сёлам.
Обдумывая и живо представляя себе всё услышанное, Зина долго сидела молча. Молчала, тяжело вздыхала и Аня.
Потом, собравшись с силами, она снова начала рассказывать:
– Когда нас немцы с центральной переправы оттеснили, сместились мы со своим медпунктом на южную сторону Мамаева кургана, к самому его подножью. Там несколько уцелевших деревянных домишек осталось. В них раненых и начали размещать. Бои на Кургане страшные шли. Совсем рядом. Раненых от нас машинами вывозили. А в один день почему-то перестали приходить машины за ними. Накопилось раненых у нас очень много. И тут, как назло, налёт прямо на нас. Разведка немецкая, наверное, постаралась. Начал немец бомбить нас, обстреливать и фосфорными зажигалками закидывать. Все домики эти, ранеными забитые, как спички вспыхнули. Мы их еле успевали на улицу вытаскивать. А на улице кругом огонь! И раненые сквозь огонь этот бушующий, с повязками, шинами ползут в сторону переправы. А немецкие лётчики спускаются на бреющий полёт и из пулемётов их, ползущих по земле, расстреливают. Белые повязки хорошо им сверху видны.