Аня умолкла, снова удерживая подступившие слёзы. Помолчав и успокоившись, она смогла продолжить:
– Еле-еле мы тогда с нашей группой передового медпункта переместились в «трубу». Это был большой, длинный и широкий тоннель под железной дорогой у подножья Мамаева кургана. Заполнился он ранеными до отказа. Они лежали, сидели вплотную друг к другу вдоль стен, просто на земле. В середине тоннеля только узенький проход остался. Здесь все мы временно и разместились.
Помолчав немного, Аня очень тихо добавила:
– Только чуть ли не треть всех раненых там навсегда осталась…
Когда заходила речь о наших огромных потерях, то тут уже не могла смолчать санинструктор Вера. Высказывалась она всегда резко, категорично.
Вера сама была ранена осколком в сентябре, но после оказания ей помощи не захотела эвакуироваться в тыл. Осталась в землянке госпиталя до выздоровления, а после вернулась на свой пост, как она говорила, в «любимый коллектив исцелителей».
Ещё до войны Вера окончила медицинский институт.
Сюда, в этот передовой медпункт, она перевелась недавно после лёгкого ранения на сталинградском заводе «Красный Октябрь», который обороняла сибирская дивизия 62-й армии, где Вера была не только санинструктором, но и связной. Не раз ей самой приходилось брать в руки автомат и отбиваться от врага.
Она так рассказывала о тех днях:
– Завод наш немцы и бомбили по десять часов без перерыва, и постоянно всё наседали и наседали атаками. По двадцать атак в день отбивали бойцы дивизии. Медпункт расположился в полуразрушенной мартеновской печи завода. Раненых мы там держали до темноты, а потом тащили от этой печи до переправы несколько сот метров, через воронки, под пулемётным огнём. Несколько суток не спала. День и ночь раненых таскали. Когда подранило меня, отключилась и проспала несколько часов кряду. Отоспалась…
Вера было засмеялась, но тут же, помрачнев, серьёзно добавила:
– Многих мы тогда не уберегли.
В моменты, когда вспоминалось ей такое, мрачнели и загорались холодным светом её глаза. Вся она вспыхивала и начинала гневно сильным шёпотом выговаривать, словно обращалась не к девушкам, а к кому-то невидимому:
– Ведь не только в боях теряем людей. Во время транспортировки, в медсанбатах, в госпиталях. И не только от ран!
Невозможно было в такие минуты унять, успокоить или перебить её.
– Сколько же убитых и не только убитых – увечных, не подобранных с поля боя и не доживших до госпиталя раненых осталось на этой сталинградской земле! А ведь многое – из-за безжалостных приказов и иногда бездарной, глупой и слабой организации медпомощи. «Не положено», видишь ли, «по уставу лечить и оперировать рядом с фронтом». Дурь! Дурь и вредительство! Сколько мужиков у нас гибнет только оттого, что так медпомощь вдоль фронта растянута. Никакой устав, никакое положение о медслужбе не сможет нормально работать в Сталинграде! Здесь всё по-другому. Как раненому тащиться километры до госпиталя? И это ещё Волга не в счёт! Повезёт – не околеешь по пути. Чтобы до первой линии хирургических полевых госпиталей добраться, ты сначала сумей из города к переправе выйти, потом через Волгу переплыви. Но это ладно, тут ничего не поделаешь. Но ты потом ещё через пойму и через Ахтубу переплыви и километров десять оттуда потопай, протрясись в повозках! И это первая линия называется! А если ты, не дай Бог, в живот куда ранен, то лучше уж сразу ложиться и помирать, чтобы не мучиться так. Вот и гибнут наши солдатики тысячами. А мудрому нашему руководству что? Населения у нас много! Бабы ещё нарожают. А если не успеют? Если мы так бездумно всех наших мужиков под корень изводить будем и изведём вконец? Да и каких! Самых лучших – в первую очередь!
Тревожно было Зине с Олей слушать такое. Услышит тот, кому не надо бы это слышать, – несдобровать всем.
Только Веру было не остановить. Она, распалившись, продолжала, рубила сплеча:
– Боец у нас раненый и так бедняга. Перед боем, особенно здесь, часто по двое-трое суток не евши. И думать об этом некогда ему. А как ранят – лежи до ночи. Из окопа и не думай выползать. Повезёт – вытащат тебя кое-как ночью. Но ведь даже самые бывалые солдаты больше всего боятся не смерти в бою или при обстрелах врага и бомбёжках, а остаться без помощи при ранении! При этом в самом начале боёв за город командир наш геройский чего удумал: «Никого не переправлять на левый берег! Пусть раненые ведут стрельбу, обозначая линию фронта». Так вот они, многие безногие, лежали и палили в воздух, кровью истекая, не в силах даже ползти. А их немец расстреливал… Хорошо ещё, что глупость эту очевидную потом отменили. Единственно, чего для солдатиков не жалели тогда, так это водки. Щедро всех одаривали этим универсальным обезболивающим. Отец наш родной, вождь и учитель наш что сказал недавно? Что тыл наш боевой всё сделал для фронта. Что ни в чём наш фронт не нуждается, всем обеспечен. Может, фронт и обеспечен. Но мы, наверное, не фронт. Забыли, видимо, Верховному нашему главнокомандующему доложить о самой малости – чем раненых лечить? Это мелочи! Ведь постоянно нам не хватает лекарств и медикаментов. Обезболивающих нет, шин транспортных. Я уж не говорю про дезинфекцию – ни средств, ни оборудования никогда для всех не хватало и не хватает. Да и Бог с ней, с дезинфекцией этой. Здесь, в Сталинграде, раненым кровь нужна. Сколько их тут с перебитыми конечностями – тьма-тьмущая. Потери крови большие при таких ранах, и жгуты не всегда спасают. Мне самой три раза приходилось прямо на передовой раненым перебитые ноги отрезать. Самого первого забыть никак не могу. Он в сознании был. Молоденький совсем, бледный весь.