Лежит, даже и не стонет, ни единого звука не издаёт. Растерянно так на свою ногу смотрит…
Голос у Веры задрожал, а из глаз полились слёзы. Справившись с навалившимися на неё чувствами, вызванными тяжёлым воспоминанием, она продолжила:
– И видит он, что ноги у него уже почти нет. В стороне нога у него лежит. А от неё к нему только сухожилие тянется, словно лохматый моток белых ниток. Я ему жгут накладываю, прошу: «Потерпи, солдатик». А сама потом вот этими садовыми ножницами, которыми мы при перевязке раненым обувь разрезаем, да ему – по сухожилию. Он вздрогнул и на меня с такой обидой посмотрел – у меня сердце сжалось. Шепчу, утешаю его. Обрубок ноги перевязываю. А он всё смотрит и смотрит на меня. И ничего не говорит. Молчит. Уж лучше бы обругал, накричал. Всё легче бы стало. Забрали его потом санитары наши. Ему бы кровь перелить. Крови много потерял. А препаратов крови тогда не было. Так я и не знаю, дотянул ли он до госпиталя или нет. Мы сами кровь сдавали для раненых. Да ведь и не жалко! Но иногда за голову просто хватаюсь – как тут нормально лечить? Как мальчишек спасать? Поэтому и выживает в лучшем случае половина из тяжелораненых. Остальные гибнут от кровотечения, шока или от ошибок наших.
Выговорившись так, Вера неизменно смягчалась, затихала и заводила разговор о двух своих любимых «молоденьких», как она сама говорила, генералах – В. Г. Жолудеве и А. И. Родимцеве. Обоих генералов ей довелось видеть вблизи, общаться с ними. Обоими она восхищалась:
– Если бы у нас все генералы были бы такими же, как они: молодыми, отчаянно смелыми, с такими чистыми и ясными глазами, как у них, – мы бы давно уже любую войну выиграли. У Родимцева я побывала в самый последний день, когда их штаб размещался в узкой трубе водостока, у устья Банного оврага. Немцы, взорвав плотину выше, пытались потоком воды утопить всех, кто был внутри. Нас срочно туда направили. Я туда бегу, а он мне навстречу вышел. Весёлый, бесшабашный и невозмутимый. Он, по пояс в воде, с поднятыми вверх руками, в которых какие-то штабные документы, карты, из затопленного штаба выбирался. Подмигнул мне, посмеялся.
За всей лихостью Родимцева и его пренебрежением к опасности в серьёзных глазах его читалась скрытая сила. Все, кто был с ним рядом, любили его. С таким генералом, как говорили его гвардейцы, «и воевать, и умирать, и побеждать можно было».
Второго своего любимого генерала, Жолудева, увидела Вера впервые в октябре. Во время третьего отчаянного штурма Сталинграда молодого генерала завалило на командном пункте землёй после бомбёжки. Узнали об этом не сразу. Как узнали – ринулись туда откапывать и помогать генералу. Жолудева тогда откопали.
Вера, зная, что он контужен, с множественными ушибами, ссадинами и кровоизлияниями, с удивлением увидела, как генерал спокойно пьёт чай и не собирается ни в какой тыл!
Вера разговаривала с ним. Глядя на молодое интеллигентное лицо генерала, в его спокойные, ясные, какие-то по-детски наивные глаза, она никак не могла поверить, что перед ней – целый генерал! Так не вязался его вид с её представлением о том, как обычно выглядели советские генералы. Хотя перед ней был человек исключительного мужества.