На Сталинградском фронте впервые в Отечественную войну вошла в обиход глухая гипсовая повязка. Это был новый способ лечения перелома без перевязок. Настоящее спасение для раненых. При этом способе перелом жёстко фиксировался сразу твердеющими гипсовыми бинтами в виде футляра. Выделяющийся гной испарялся через поры гипса – не надо перевязывать. Больного можно было перевозить на дальние расстояния. Высвобождались врачебные силы для других раненых.
Также в Сталинграде были впервые применены универсальные гипсовые шины для раненных в кисть и лучезапястный сустав. Шины эти стали называться «сталинградскими».
Не раз здесь, в Сталинграде, вспоминала Зина слова отца о высоком благородстве профессии врача. В этом непокорённом городе проявлялось в людях всё самое лучшее, что в них было. Может быть, то, чего они сами о себе до этого не знали.
Конечно, врачи, санитары, медсёстры были самыми разными людьми. На войне, в тяжёлых и суровых её условиях, невозможно было избежать случаев проявления человеческой подлости, жестокости, трусости, а также равнодушия и безразличия к чужой боли и к чужой жизни.
Всё было здесь. В этой огромной плавильной печи, где всё перемешивалось и растворялось. Но и выплавлялось в этой печи то самое боевое «медицинское братство исцелителей», о котором говорила санинструктор Вера. Простая женщина и одновременно – героиня. Привыкшая и не замечающая, что ежедневно совершает подвиг.
И как много здесь было именно таких, как она, тихих героев, которые считали, что просто делают свою работу. И шутили при этом, что «рабочий наш день по всем армейским нормам длится несколько суток».
Проходя через всё это: через кровь, грязь, тяжёлый труд, непомерную усталость, смертельную опасность, а иногда через подлость и обиду, – Зина снова и снова думала о словах своего отца.
И её наполняла гордость, что она стала частью этого братства, что стоит она рядом с этими бесстрашными людьми – медиками Сталинграда. С теми, кто вытаскивает на себе с поля боя убитых и раненых, проводит бессонные дни и ночи у операционных столов, не обращая внимания ни на взрывы, ни на бомбёжки и обстрелы, ни на что. С людьми, которые полностью, без остатка отдавали себя трудному и благородному – великому делу!
12
В ноябре держались на пределе всех возможностей.
Казалось Ивану, что ещё немного – и не останется никаких сил сопротивляться, бороться, сражаться, вгрызаясь в эту твёрдую, мёрзлую землю Сталинграда.
Но очередной неимоверно трудный день обороны сменял очередную тяжёлую ночь, наступало короткое затишье – и откуда-то брались новые силы держаться дальше. Упираться, цепляться за камни, кирпичи разрушенных домов, вжиматься в щели окопов при миномётных и артиллерийских обстрелах. И снова и снова отбивать немецкие атаки.
Сегодня, в очередной час затишья, как-то особенно напропалую ругался Охримчук. И, как будто Иван был в чём-то виноват, Дед отрывисто и зло выговаривал ему:
– Вот ведь наши высокие командиры чего, Вань, удумали. Сегодня замполит распекал командиров рот, что, мол, все наши провалы контрнаступательных операций связаны с тем, что бойцы-пехотинцы плохо обучены и плохо воюют. Особенно новое пополнение. Ну не придурок ли он! Пехота, говорит, у нас никудышная! Артиллерия, мол, своё дело делает, прижимает противника к земле. А пехота в это время не подымается и в наступление не идёт. Тоже к земле прижимается, а потом бежит от врага. Да его бы самого за такие слова к земле прижать! Э-эх, а артиллерия наша, боги войны, мать их раз так, вчера опять просчиталась – по своим вдарила. Троих укокошили, да пять человек выбыло с ранениями. Вот тебе и «дружеский» огонь…
Он смачно выругался, сплюнул и продолжил:
– Да на наших ребятишек, что впроголодь, не спамши да не жрамши воюют, молиться надо. А не валить всё на них. Про заградотряды опять сегодня заговорили. Тьфу! Лучше бы снабжением солдат занялись как следует. Если уж искать виноватых, то не из числа солдат-пехотинцев. А среди некоторых бездарей командиров взводов и рот. Некоторые из них и на местности-то ориентироваться не умеют. На карту посмотрят – и всё. А на месте обстановку и не додумаются понюхать. А бойцов потом в бой, а вернее, на убой посылают. Да ещё в этом бою связь теряют с подразделениями. И идёт такое наступление, где каждый сам по себе «как умеет, так и серит». А некоторые командиры ещё и напиваться, падлы, перед боем вусмерть умудряются. Высоты и позиции потом путают. А сколько, Вань, таких командиров, которые только и могут как оглашенные долдонить: «Ни шагу назад! Ни шагу назад!» К нормальным командирам цепляются. И так тут у всех нервы на пределе, дак они ещё. Тут один такой большой командир к нашему комбату, нормальному мужику, прицепился. Требовал с пеной у рта: «Организуй свой КП и наблюдательный пункт там-то и там-то». Это же в пятидесяти метрах от линии расположения противника да у него на виду! Это как он должен тогда батальоном своим управлять? А большого дядю это не касается! Ну, наш комбат и психанул, конечно. «Ладно, – говорит, – но чем так воевать, лучше пусть ухлопают меня немцы». И начал, не маскируясь, ходить по боевым порядкам батальона. До чего довели человека! Так и сгинул ни за что ни про что.