«Прав Дед», – считал Иван.
Он тоже понимал, что нельзя так обвинять пехоту. Не было в Сталинграде ни одного случая массовой паники, группового бегства с поля боя или ещё какой дезорганизации пехоты. Да, не все бойцы, особенно из новых пополнений, умели владеть винтовкой. Не все они успели, как в своё время Иван, пройти боевую подготовку перед отправкой на фронт. Но все они шли в атаку и держались как могли, несмотря на то что были предельно измотаны.
Но и немцы были сильно потрёпаны в боях. Долбила их наша артиллерия с восточного берега Волги и с кораблей Волжской военной флотилии. Чаще стали по ночам летать над немцами наши бомбардировщики. Поэтому в первой половине ноября в полосе обороны 62-й и 64-й армий фашисты действовали в основном мелкими штурмовыми группами, пытаясь закрепиться на захваченных позициях да пополнить свои части людьми и техникой.
Да эта холодрыга ещё, как всегда у нас, некстати наступила. Куски льда по реке ходят. Нормальной переправы уже нет. Скорей бы уж лёд встал. По крепкому льду и раненых можно переправить, и боеприпасы с продовольствием подтащить.
Но больше всего Иван беспокоился за Ольгу.
Вот упрямая девчонка!
Так хорошо, спокойно на душе было, когда она нашлась и он твёрдо знал, что она в госпитале. Работает много, но зато в безопасности. Не то что здесь.
«Оля, милая моя Оля», – с нежностью думал Иван о любимой.
Она держится бодро, улыбается и шутит с ним, когда удаётся ненадолго увидеться. Но замечает он, как тяжело ей здесь. Хотя Оля ни разу ему не пожаловалась. Иван видел, как залегли под любимыми глазами, постоянно покрасневшими в последние дни, синие полоски-тени. Как бледна она сейчас. И казалось ему, что светится прозрачное, осунувшееся лицо её каким-то неестественным восковым светом. И вся она представлялась ему хрупкой прозрачной свечечкой, маленькое пламя которой дрожит на сильном ветру, грозящем вот-вот задуть этот огонёк.
Всё бы он отдал, чтобы отправить её назад в госпиталь, в тыл.
С другой стороны, Иван понимал, чем вызвано желание Ольги быть на фронте. И не мог отказать ей в праве находиться именно в Сталинграде. Это право было ею выстрадано.
Но его неотступно, то затухая, то с новой силой, захватывала и держала холодными и липкими лапами тревога за Олю. Рванёт особенно кучно и рядно у соседей – сердце сразу падает: там санитары как раз должны сейчас быть. Там может быть и она…
Ольга сопровождала по ночам раненых на левый берег по очереди с Зиной, а иногда и вместе с ней. Утром он мучительно ждал новостей, как всё прошло, не попали ли под обстрел. Он молил Бога, ставшего ему таким понятным и близким, отвести от Оли беду. И каждый раз словно давивший его камень падал с груди, когда он узнавал, что всё обошлось. На этот раз.
Наиболее остро эта тревога проявлялась в первые дни, как только Ольга появилась здесь. Позже он с удивлением понял, что это чувство несколько притупилось. Как многие чувства притупляются на войне. Но совсем оно не ушло. Глубоко в нём осталась эта тупая, ноющая, постоянная тревога. Иван старался только не давать ей воли. Не дать тяжёлому чувству завладеть им полностью.
Днём Ольга после короткого отдыха находилась в ротном медицинском пункте. Но это когда всё было относительно спокойно, хотя опасность здесь была повсюду и беда не выбирала времени и места. Но самое опасное начиналось во время боёв и обстрелов их позиций, когда санитарам надо было выносить раненых.
Странно, но именно в эти самые опасные периоды у Ивана отключались все сомнения и тревоги о ней. Он не позволял себе ни единой мысли о возможной опасности для Ольги. Даже не испытывал в такие моменты страха за неё. Это было оттого, что он сам участвовал в происходящем. Все эти чувства наваливались и терзали его потом, когда атаки, бои и обстрелы заканчивались.