С неба сыпал снег. Иван сгрёб его ладонью там, где в выемке траншеи накопился небольшой белый комок. Сунул в рот. Хотелось немного охладиться. Но холода он не почувствовал. Снег оказался горьким на вкус.
Когда впереди разрывом заложенного нашими сапёрами заряда разворотило с оглушительным грохотом половину угла дома, капитан и старшина подняли бойцов в атаку. Рванувшись из траншеи, побежал вперёд и Иван. Он бежал, обгоняя всех, не обращая внимания на разрывы, в то время как бойцы за ним залегали. Он первым из всей штурмовой группы подбежал к разлому в доме. Впереди в развалинах было открытое пространство. Иван ринулся туда. Те, кто были за ним, сильно отстали. Но тут ему показалось, что вокруг всё остановилось, а он продолжает бежать.
Мелькнула странная мысль: «Я словно пробиваюсь через густой кисель или вату…»
Впереди, прямо перед ним, оглушительно рвануло. Иван ощутил горячее дыхание этого взрыва. Успел подумать: «Неужели всё?..»
Смерть летела в лицо.
Иван вдруг отчётливо осознал её неотвратимость.
Время словно остановилось. Вернее, оно неимоверно замедлилось – для него одного. В это мгновение ему показалось, что он смог заглянуть за край времени, так бесконечно долго оно длилось. Заглянуть и успеть увидеть, что будет дальше, после той яркой вспышки и оглушительного разрыва перед ним. После того, как эти летящие с бешеной скоростью осколки врежутся в него, войдут в тело, размозжат и расплющат его. И он перестанет жить и чувствовать.
Иван увидел, как продолжится наша атака – уже без него. Как город, отвоёванный и спасённый высокой ценой, будет освобождён и возродится. А на земле воцарится мир. Возможно, он не будет прочным и долговечным, но всё-таки это будет мир, а не война.
И каждый день, как это было всегда, продолжит восходить, рождаясь, а потом закатываться за горизонт, точно умирая, большое красивое огненное солнце. Так и земная жизнь будет идти по кругу, подобно родившейся весной траве, что цветёт летом, стареет осенью и умирает зимой. Чтобы новой весной снова воскреснуть. И так – по извечному кругу жизни и смерти этого мира.
Только его, Ивана, в этом мире не будет.
Всю свою жизнь он, оказывается, шёл по этому кругу – к своей смерти. И пока шёл, он радовался и печалился, приходил в отчаяние и надеялся. Он сражался и ненавидел. Он любил. Неужели именно сейчас всё кончится?
А почему бы всему и не кончиться? Разве как-то иначе это происходит? В этом мире, которому не было и нет никакого дела до твоей жизни. И до твоей смерти. В мире, который идёт своим чередом, а ты – своим. И лишь ненадолго тебе с ним было по пути.
Неожиданно громыхнул второй разрыв, позади него. Иван почувствовал, что его подхватывает ударной волной, подкидывает над землёй и с невероятной силой швыряет вперёд, туда – навстречу неумолимо летящей на него смерти.
И перед ним стремительно пронеслась одним длинным, но сжатым в единый миг воспоминанием вся его непостижимая и необъятная, но такая короткая жизнь. Он успел ощутить, как она промчалась сквозь него, словно огненный вихрь, с размаху ударив в лицо потоком горячего воздуха.
14
Обер-ефрейтор Отто Ленц лежал, прислонившись к стальному холодному телу пулемёта, и мёрз. Его второй номер, заморыш рядовой Гансик, худой прыщавый юнец, лежал по другую сторону пулемёта. Привалился к ящикам с патронами, обнял их и давно не издавал никаких звуков.
«Спит? А может быть, уже сдох? Да и чёрт с ним», – безразлично подумал Отто.
Безразличие давно владело им, въевшись и закопавшись глубоко в него, подобно этим злобным сталинградским вшам, что поедали его живьём. В самый мозг.
Ленц лежал, пытаясь если не согреться, то хотя бы не мёрзнуть, и уже привычно для себя непрерывно тихо бормотал:
– Чёртова эта ранняя русская зима, когда в самом её начале так холодно, что можно околеть в два счёта. Чёртов этот город, где мы застряли и более двух месяцев не можем продвинуться вперёд хотя бы на двести метров. Чёртов фюрер, который вцепился мёртвой хваткой в этот город и посылает сюда на убой всё новые и новые отборные части. А город заглатывает всё это, размалывает, словно какое-то древнее ненасытное божество, питающееся металлом и человечиной. Постоянно приходится отступать, контратаковать, потом наступать, потом снова отползать. И снова, и снова оказываться на этой разрушенной улице. И каждый день эти чёртовы русские появляются опять. И лезут прямо на мой пулемёт. Как будто все они бессмертные.