Иван от удивления не мог ничего сказать. Он попытался приподняться на топчане. Волной накрыло головокружение, в ушах застучало, грудь сдавило. Зина, не позволив ему приподняться мягким, но требовательным движением, продолжила:
– Отвезли его в наш хирургический, что на первой линии. Там хирурги от Бога.
Иван долго лежал молча. Говорить не было сил. А ему так хотелось сказать Зине: «Не такой Саня человек, чтобы просто так разбрасываться словами о столь серьёзном. Это нрав у Сани такой, лёгкий».
Но серьёзнее того, что он сказал Зине, для Саши ничего быть не может.
Иван смог только слабо выдавить из себя:
– Поверь ему.
Он закрыл глаза. Навалилась какая-то нечеловеческая усталость. Как когда-то, на почти непрерывном трёхдневном марше, хотелось только спать. Мысли путались, наскакивая одна на другую. Ему мерещилось, что здесь, в землянке, стоит Саня с забинтованной головой и смотрит на него.
Долго ли он так лежал, Иван не понял. Когда открыл глаза, то увидел, что Зина чуть наклонилась над ним. Она странно, не мигая, смотрела на него. Губы её чуть дрогнули. Она тихо, очень тихо сказала, но он всё услышал:
– Попробую поверить. Очень хочу ему поверить… Но как ещё в себе разобраться? Себе как поверить, Ванечка. – Её рука легко коснулась его щеки и задержалась там.
Прошло несколько смутных для него часов. У Ивана сильно поднялась температура. Начался жар. И через какое-то время он, погрузившись в эту жаркую, удушливую и одновременно ознобную волну, перестал понимать, день сейчас или ночь, и осознавать всё, что происходило вокруг него.
16
Старшина Николай Охримчук полз, забирая немного вправо, к немецкому пулемётному расчёту. Он полз сейчас один. Хотя в разведку этой ночью отправлялись втроём.
Шли сначала, все трое, пригибаясь, вдоль развалин. Впереди – командир их роты лейтенант Захарьев, потом старшина, за ним – боец из их штурмовой группы, смышлёный и крепкий белорус рядовой Савчук. Захарьев хотел провести рекогносцировку на местности для завтрашней контратаки.
Из стрелкового оружия у Николая был ТТ да сунутый в карман ватника трофейный «вальтер». Сегодня он дополнительно приладил за ремень на спине сапёрную лопатку. Обмотал её, чтобы не болталась. Почти никогда он не брал её с собой в разведку. А сегодня взял. Николай и сам не мог себе объяснить – зачем. Ещё у него были аккуратно пристроенные и рассованные под ватником четыре «сталинградки» – гранаты со снятыми для ближнего боя стальными рубашками. Это если напорются на засаду и придётся прорываться.
Впервые, собираясь в разведку, или, как он сам про себя говорил, «на дело», Николай испытывал смутную, неясную ему тревогу. Да вот опять, сам не зная зачем, прихватил с собой сегодня ещё и связку гранат с крючками.
Что касается этих крючков, то Охримчук в своё время подсмотрел эту хитрость у ребят-разведчиков соседней роты.
«Вот ведь до чего народная советская смекалка дотумкала», – удивлялся он.
Фрицы хорошо укрепились в домах практически полностью занятого ими города. Выбивать их оттуда часто приходилось гранатами. Для чего штурмовые группы, как правило, ночью подкрадывались вплотную к занятым немцами развалинам, чтобы забросать их гранатами. Немцы же додумались заделывать голые оконные проёмы и проломы в стенах металлическими сетками. Для них это было удобно: прицельный огонь можно вести через сетку, а главное – от этих сеток наши гранаты просто, спружинив, отскакивали. Тогда-то кому-то из наших бойцов и пришла в голову светлая мысль прикреплять к гранатам самодельные крючки из проволоки. Брошенная граната цеплялась за натянутую сетку и разрывом сметала её. Внутрь к немцам летели осколки и взрывная волна. А бойцы забрасывали фрицев гранатами в проделанную в сетке дыру. Конечно, оставался риск самому зацепиться за эти крючки во время броска, но об этом никто не думал.
Лучше всего, конечно, было к гранате рыболовные крючки цеплять, но их тут, в Сталинграде, рыболовном в общем-то городе, не нашлось.
Подумав про рыболовные крючки, Николай вспомнил, что у него в Белагородке много было этих крючков. Они любили с отцом ходить на рыбалку.
Сразу яркой цветной картинкой в памяти возникли перед ним его девочки. Он часто вспоминал их. И до Сталинграда постоянно встречался с ними в своих снах. Но в Сталинграде они почти не снились ему.
Многие сны в этом городе были тревожными, рваными. Часто, перед самым пробуждением от короткого солдатского сна-забытья, слышался Николаю настойчивый голос, объяснявший ему что-то. Пока дремлешь, всё понятно, о чём этот голос говорит, а как глаза откроешь, так и не помнишь ничего. И сколько ни пытаешься вспомнить – не получается. Было ли, не было ли…