Старшина вложил всю свою недюжинную силу в удар. В воздухе противно хрустнуло. Перескочив через ничком без единого звука свалившегося немца, Николай хотел коротким ударом рубануть лопаткой по шее спящего второго номера. Но тот уже проснулся, сел на ящиках и с ужасом, часто моргая, смотрел на Николая. Тот оглядел эту жалкую фигуру.
«Заморыш какой-то.» – подумал он.
Молодой немец начал что-то жалобно бормотать и всхлипывать. По щекам его потекли слёзы, он принялся размазывать их по лицу обмотанными тряпьём руками.
Что-то стронулось в душе у Николая. Он осознал, что не сможет убить этого перепуганного мальчишку, хоть и одетого в фашистскую форму.
Не вполне понимая, что он делает, Николай в бессильной злобе просто сильно толкнул немца в грудь. Тот, кувыркнувшись, далеко отлетел с ящиков и замер на снегу, чуть вздрагивая и одновременно боясь пошевелиться.
Глядя на дрожавшего на снегу немца, Николай отстранённо подумал, что пора ему возвращаться. Надо сообщить о гибели командира и Савчука. Только сейчас он вспомнил, что ранен в плечо.
Но тем не менее он всё-таки пригибаясь пробежал ещё вперёд. Поодаль в слабых отблесках сталинградской ночи из темноты выступали очертания разбитого и выгоревшего двухэтажного дома.
В темнеющем проломе стены полузаваленного подвального этажа этого дома он заметил какое-то едва уловимое движение.
«Часовой!» – мелькнуло у него.
Не раздумывая, Николай выхватил ТТ и всадил две пули в тёмную фигуру. Немец, вскрикнув, повалился набок. Из подвала за дверью послышались голоса и неясные звуки. Николай выхватил гранату с крючками, зажал в правой руке. В левой держал ТТ.
Переступив через убитого им часового, Николай шагнул к чернеющим развалинам дома. Он решил забросать подвал всеми имеющимися у него гранатами и уходить.
Вдруг одновременно с застучавшей сзади него автоматной очередью его толкнуло в спину так, что он чуть не упал, сделав несколько шагов вперёд. Тут же сильно стегануло по левой руке и ударило в ногу. Николай резко обернулся. Он хотел выстрелить в стрелявшего по нему, но левая рука перестала слушаться и повисла. Он выронил пистолет. В тусклом свете разглядел, что чуть поодаль стоит тот самый заморыш, которого он только что пожалел.
Немчик что-то нервно выкрикивал и целился в него из автомата.
– Ах ты, гадёныш! С… чонок! А ну пошёл отсюда! Тварь! – проревел на него старшина и сам удивился силе своего голоса. В голове пронеслось: «Сейчас он полоснёт по мне в упор, и всё – крышка.»
Но немец неожиданно выронил автомат и, завопив, как подстреленный, умчался в темноту.
Голова кружилась. Чувствуя, что силы оставляют его, Николай развернулся, подошёл к ведущей в подвал короткой – в четыре ступени – лестнице. Спустился и, сжимая слабеющей рукой гранату, толкнул от себя изодранную, криво сколоченную деревянную дверь.
Пошатываясь, он прошёл через узкий длинный коридор и зашёл внутрь тускло освещённого изнутри продолговатого, уходящего куда-то вглубь под дом помещения. Обдало протопленным теплом. Непонятно было, где источники этого слабого света и тепла. Но об этом и некогда было думать. Охримчук увидел два ряда тянущихся в темноту не то кроватей, не то топчанов, с которых вскакивали немцы.
Николай привык, что в такие минуты, минуты крайней опасности, у него убыстрялась реакция. Тело начинало само думать за него и действовать. Но сейчас в этом теле крепко засели вражеские пули и оно могло его подвести.
Он заметил, как неестественно медленно и неторопливо в его сторону разворачивается несколько автоматных стволов.
Николай успел подумать: «Ну, можно мне и закрыть свой особый счёт к фашисту. А несколько поганых их жизней я заберу с собой», – прежде чем с силой швырнуть о кирпичный пол прямо перед собой связку гранат.
Сквозь оглушительный грохот, яркую вспышку и входящую в него ударную волну он ещё смог увидеть вставших перед глазами своих девочек и не то прошептать, не то подумать: «Иду к вам, родные мои…»
17
Снег шёл не переставая второй день.
Казалось, тяжёлое, нависшее над Сталинградом небо распороло разрывами снарядов, словно пуховую перину. И белый пух всё продолжал медленно вываливаться из прорехи на город.
Состояние Ивана стремительно ухудшалось.
Ольга положила ладонь ему на лоб. От его бледного лица, заострившегося из-за ввалившихся небритых щёк, веяло жаром. В течение суток Иван только несколько раз приходил в себя. Просил пить. Тихо заговаривал с ней. В остальное часы он проваливался в беспокойное забытьё, во время которого, если не спал, что-то тихо, но горячо шептал. Оля пыталась что-либо разобрать, но говорил он невнятно и бессвязно.