Зина, не помня себя и не понимая, откуда у неё появились силы, тащила Ивана вперёд. Туда, где слышались голоса. Ей показалось, что вдалеке маячат какие-то фигуры. Им что-то кричали. Но может, это только мерещилось ей.
Иван, до этого только слабо стонавший, пришёл в себя и неожиданно громко позвал её. Она остановилась, наклонилась к нему.
– Где Оля? – тяжело дыша, глухо спросил он Зину.
Зина, ничего не ответив и оставив его, побежала назад, к полынье. Туда, где осталась Ольга. Лёд затрещал у неё под ногами и, угрожающе хрустнув, начал двигаться. Она быстро попятилась, напряжённо всматриваясь в реку. Слёзы катились у неё по щекам, застилали глаза.
Зина закричала.
Начала звать Ольгу. Никто не откликался, и ничего нельзя было рассмотреть. Быстро темнело.
Она вернулась к Ивану. Он лежал с открытыми глазами и тихо что-то бормотал. Слов было не разобрать.
Увидев её, он опять очень слабым голосом повторил:
– Где Оля?
Вытирая слёзы, Зина наклонилась к нему и начала быстро шептать и гладить его по лицу:
– Тише, тише, хороший мой. Ваня. Оля здесь. Она просто отстала от нас. Она нас догонит. Обязательно догонит. Ваня, Ванечка.
По его лицу прошла судорога. Он попытался подняться, выбраться из спального мешка. Сильно забился в нём, застонал и вдруг обмяк, потеряв сознание.
Зина тяжело опустилась рядом с ним. От всего пережитого на неё навалилась какая-то глухая апатия и безразличие ко всему. Она долго лежала и смотрела в нависающее над ней тёмное небо. Казалось, что небо это было так близко, что можно было упереться в него руками. Но Зина подумала, что если она так сделает, то, оттолкнувшись от неба, непременно провалится под лёд. Мокрые ноги её перестали гореть и теперь замерзали. Было больно, словно в кожу втыкали иголки, но Зине было всё равно.
Страшная боль невозможной, невыносимой потери ледяными тисками сдавила её сердце. Так, что трудно было дышать.
Она не могла смотреть на это небо, которое пыталось навалиться и раздавить её. Зина закрыла глаза и потерялась, не то забылась, не то провалилась в сон, погрузилась глубоко в себя. Спрятавшись в себе от этого холодного, безжалостного, тяжёлого и чёрного неба над рекой.
18
От чёрного неба над ними всё вокруг было тёмно-серым.
Обер-лейтенант Генрих Ледиг, прижав бинокль к глазам, рассматривал позиции русских.
«Странное дело, – думал он, – в этом городе происходят воистину необъяснимые вещи».
Сам город был необъясним для Ледига. Непостижимым было то, что штурм Сталинграда длится так долго, а расстояние, на которое они продвигаются, измеряется буквально метрами.
И вот очередная странность. Сегодня Генрих явственно ощутил, что у него существенно улучшилось зрение! Предметы и объекты, расположенные так далеко, что раньше он мог их разглядеть только в бинокль, сегодня различались довольно хорошо невооружённым взглядом. Обер-лейтенант убрал подальше бинокль за явной ненадобностью.
«Наверное, – думал Ледиг, – это такая особенность моего организма».
Ему казалось, что это форма индивидуальной реакции на постоянный стресс последних месяцев, к тому же на хроническое недоедание последних недель. И вообще на всё, на весь тот ужас, который творился в этом городе. Городе, на котором, похоже, сошёлся клином белый свет.
«Хорошо, что так, – ухмыльнулся Ледиг, – а не, например, кровавый понос и лихорадка, которыми страдают в последние дни две трети нашего батальона».
Положение на фронте было удручающим.
Всё время на смену выбывающим появлялись свежие пехотные части и танки, которые, невзирая на потери, бросались вперёд, к Волге. Похоже, что фюрер готов истребить всю Германию, чтобы овладеть этим городом. Но не только это давило сейчас на обер-лейтенанта.
В последние дни Генрих испытывал постоянную тяжесть от многих своих сомнений и мыслей. Физическую усталость иногда получалось компенсировать редким отдыхом. Другая – ментальная, или правильнее было бы её назвать моральной – усталость была тем чувством, которое практически никогда не покидало его.
Генриха терзала бессонница. Лёжа ночью с открытыми глазами в своём полуразбитом блиндаже, оборудованном в одном из подвалов чудом уцелевшего дома, Ледиг смотрел в потолок, а видел при этом ночные звёзды над Сталинградом. Ещё одна странность.
Что-то было совсем не так, как должно было быть. И в большей степени именно это, а не все изнурительные тяготы военной жизни в этом упрямом русском городе не давало ему покоя.