Повсюду в этом городе солдат и офицеров терзали холод, голод, болезни и близость смерти. В последнее время все они жестоко страдали от морозов. Это было неудивительно. Их обмундирование было совсем ни к чёрту! И уж точно оно не было рассчитано на русскую зиму. В дополнение к этому в сознание каждого леденящим страхом постепенно вползало понимание всего ужаса слова, которого солдат боится больше всего, – окружение.
Неудивительно, что письма домой многих немецких солдат и даже некоторых офицеров в эти дни были проникнуты отчаянием. Заглядывая через спины тех, кто писал эти письма, Ледиг часто читал о том, что «этот город заставляет испытывать самые ужасные муки», что «Сталинград, как конвейер смерти, продолжает пожирать немецкие полки и дивизии». Некоторые писали домой о том, что «огромные кладбища, где погребены исключительно немецкие солдаты, встречаются на каждом километре вокруг Сталинграда». Многие приходили к одному выводу: «Здесь нам остаётся только одно – смерть».
Вчера, в очередной раз пробираясь под обстрелом на КП, Ледиг наткнулся на только что убитого осколками ефрейтора 10-й роты Иозефа Циммаха. Он лежал лицом вниз, раскинув руки, будто хотел обнять землю, не принявшую его. Ледиг перевернул его на спину, ощупал. Тело Циммаха ещё хранило тепло. Генрих достал из его нагрудного кармана документы ефрейтора. На снег выпала небольшая записная книжка.
Он подобрал её и позже, вернувшись в свой блиндаж, прочёл записи Иозефа. Как сильно менялся характер этих записей по мере того, как Генрих приближался к самой последней. От спокойной, сытой и размеренной уверенности до полного отчаяния и разочарования.
Ледиг ещё раз внимательно перечитал последние две страницы. Там Иозеф писал: «Ночевал и ужасно замёрз. Опять без еды. В Сталинграде удалось попасть в погреб. Здесь дикая толпа. Нервы у всех расшатаны. Непрерывные ссоры и драки из-за еды. Что может сделать с человеком голод!
С нами раненые и больные дизентерией. Они умрут. Скудный и голодный паёк у них отнимают здоровые солдаты. Прямо вырывают изо рта. Я хочу жить. Во что бы то ни стало. К чёрту всё, только бы уцелеть.
Сижу в яме с одним солдатом. Это 20-летний парень из Австрии. Не произносим ни слова. О чём же говорить? Мне очень холодно. Слышны стоны раненых. Они валяются в снегу, в сугробах. Их не подбирают, не увозят. Я не вижу иного выхода из этого ада, кроме плена».
Дочитав последнюю страницу, Ледиг вышел из блиндажа и просто вышвырнул эту записную книжку.
Конечно, далеко не все были такими нытиками, как Иозеф. Дисциплина в армии поддерживалась. Но всё это было уже слишком!
Ещё, когда Ледиг бродил по позициям, ему нравилось подолгу задерживаться у входа в одну из землянок, вырытую под фундаментом разрушенного дома. Там размещались солдаты. Генрих слушал их разговоры. А больше всего ему нравилось слушать, как там поют. Красивый, мелодичный голос был у рядового Плорина. Он часто напевал одни и те же песни по несколько раз на разные лады. Любимой песней Ледига из тех, что пел Плорин, была «Серые колонны». Плорин умудрялся так выводить эту в общем-то походную песню, что у него получалась целая история, а не марш. Раньше ему хорошо подпевал рядовой Шредер. Но три дня назад Шредер, будучи в боевом охранении ночью, видимо, расслабился и закурил, не прикрывая огонька сигареты. Тут его сразу и настигла пуля русского снайпера.
Поэтому сейчас Плорин тихо пел «Серые колонны» один и никто ему не подпевал. И очень сильно это пение походило на похоронный траурный марш. На грустную песнь о тяжком жребии простого солдата.
Плорин заканчивал уже петь, немного перевирая слова последнего куплета:
Голос Плорина звучал зловеще и трагично. Как будто сама смерть, поселившись в последнем куплете этой неожиданно ставшей такой протяжной песни, разлеталась кругами по городу.
Командуя своим расчётом, обер-лейтенант Генрих Ледиг по какому-то непонятному стечению обстоятельств выполнял ещё и роль связного. Как связной он постоянно пробирался под обстрелами на командный пункт их батальона. Там, на КП, он неизменно получал нагоняй от своего командира майора Зигфрида Айзенрайха за то, что его артиллеристы никак не могут подавить своим огнём контратаки русских. Дополнительно Ледиг всегда получал ещё целый ворох поручений и наставлений от майора. Обер-лейтенант не понимал, за что на него так зол Айзенрайх.