Не его, Ледига, вина, что они застряли тут, на этом заколдованном квадрате. Всё здесь было странно и непонятно: странно смотрел на него ввалившимися глазами с огромными синими кругами вокруг них майор Айзенрайх, странно было ему, Ледигу, рискуя жизнью, ежедневно по несколько раз пробираться в разрушенный и почти полностью заваленный землёй блиндаж к майору, в командный пункт их батальона. И Зигфрид Айзенрайх упорно не хотел уходить из этого блиндажа. Хотя всем уже давно было понятно, что КП надо менять.
Направляясь к Айзенрайху, Ледиг протискивался в такие щели, что туда и ребёнок бы не пролез. Кругом валялись убитые. Их в последнее время совсем перестали убирать. А когда Ледиг гневно высказал это двум бритым и тощим солдатам из похоронной команды, те даже не соизволили на него посмотреть. Они просто стояли и курили, а один выпустил струю дыма в лицо Ледигу. Неслыханно! Никогда ещё не было такого разложения в германской армии.
Всё происходящее с ним напоминало дурной сон.
«Уж не сплю ли я?» – часто думал он.
В последние время в их батальоне люди почти не разговаривали друг с другом. Каждый был обособлен от других и сосредоточен на своих мыслях. Солдаты не отдавали ему честь в приветствии и часто даже не реагировали, когда он к ним обращался. Некоторые убегали от него! Генрих несколько раз пытался догнать убегавших наглецов, не поприветствовавших его по уставу. Но они каждый раз убегали, демонстративно не обращая на него внимания, вдоль оврага, за этот торчащий на пустыре полуразвалившийся дом. А Ледиг ну никак не мог их догнать. Каждый раз он запутывался в разбросанной там колючей проволоке. Падал, барахтался. И ни разу ему не удалось добежать даже до угла злополучного дома. Да, чёрт знает что творилось в этом городе.
И вот он, офицер, должен был снова и снова лезть в блиндаж командного пункта практически по трупам. Мертвецы лежали повсюду. Каждый в своей навечно застывшей позе.
Генрих, наблюдая за ними, уже научился их классифицировать.
Те, кто лежал свернувшись клубком, уткнувшись головой в свои колени, как правило, были целыми, без каких-либо видимых следов ранений. Ну, если только они не угодили под снаряд, мину или осколок, уже будучи мёртвыми. Таких Ледиг распознавал сразу. Но практически не было видно их лиц.
Были несчастные мертвецы – те бедняги, которых ранило в живот или пониже. Таких почти невозможно было спасти, и умирали они в мучениях и иногда подолгу, корчась от боли, а иные – по-звериному крича.
Те, кто лежал широко раскинув руки или сжимая оружие, выставив руки вперёд или вытянув вверх, были в основном теми, кому повезло. Их смерть, скорее всего, наступила быстро. Многие из них, упав на землю, ещё не осознавали, что уже убиты. И мёртвые лица их почти ничего не выражали, кроме лёгкой тени испуга или удивления.
Конечно, самыми удачливыми мертвецами, настоящими счастливчиками, по мнению Ледига, были те, от кого почти ничего не осталось. Те, кого с неимоверной силой швырнуло в воздух, разорвав в клочья. Или вдолбило в землю, взрывом ли, танком ли, размазав в лепёшку. Те, кому посчастливилось угодить сразу под снаряд, прямое попадание гранаты, а ещё лучше – под авиабомбу или залп реактивной установки.
Вспомнив реактивный «Сталинский орган» с его сатанинским, ни с чем не сравнимым воем и рычанием, вводившим всех в ступор, Ледиг поёжился. Это было то, чего он очень боялся. Боялся даже больше, чем всех этих мертвецов. Ледиг знал, что русские называют это своё дьявольское оружие ласковым прозвищем Katjusha, что означало уменьшительное от имени Катерина. Как можно было дать подобному оружию такое имя?
Так вот, те, кто попадал под бомбы или прямо под залпы этих «Катюш», и мертвецами-то не могли считаться. Они мгновенно, ничего не поняв, превращались в облако, в месиво, в лохмотья из крови, кусков плоти, земли и униформы. Какие уж там опознавательные знаки или тем более лица.
Но хуже всего было с теми мертвецами, которые лежали скорчившись, искалеченные, с оторванными конечностями. Скорее всего, они долго звали на помощь, но никто к ним не пришёл. И они просто истекли кровью. Каждый из них, всё равно, минуты это длилось или часы, мучительно долго переживал весь ужас подступающей к нему смерти. Когда с каждой каплей крови из искалеченного тела уходила жизнь. Их заострившиеся лица были самым страшным для Ледига. Многие из них скалились прямо на него. На всех этих мёртвых лицах застыла кричащая печать страдания и ужаса. Пробираясь через руины, он очень боялся наткнуться, даже взглядом, на лица именно этой категории искалеченных, истёкших кровью и скалящихся на него мертвецов. Ему постоянно казалось, что это какие-то «недомертвецы» и сейчас кто-нибудь из них откроет мёртвые глаза или потянется к нему.