Как-то в самом начале октября он зашёл в санчасть к Герду. Осколок, пропоров униформу, по касательной оцарапал ему локоть и кисть. Санчасть располагалась в подвале полуразрушенного сталинградского дома. Герд уже закончил его перевязывать, как вдруг к ним в санчасть спустились две худющие русские девочки. Неимоверно чумазые, одетые в какие-то лохмотья.
Одна, старшая, – на вид ей было лет девять-десять, – вела, бережно поддерживая, другую, помладше. Наверное, они были сёстрами. В испуганных, перепачканных их лицах угадывалось сходство.
В санчасти все притихли.
Обе девочки плакали. Видно было, что им очень страшно. Они дрожали. Младшая – ей было, наверное, лет семь – была очень бледна. Ледиг и Герд увидели, что левая рука её и почти вся тоненькая ножка были плотно обмотаны грязными тряпками в кровавых разводах. Старшая подвела её к Герду и, решительно вытерев слёзы, начала что-то ему говорить на русском, показывая на эти тряпки. Губы и плечи её подрагивали.
Стряхнув с себя оцепенение, Герд быстро подошёл к раненой девочке, погладил её по головке и жестами указал ей присесть на стоявшую здесь раскладную кушетку. Девочка заплакала ещё сильнее, начала упираться, а её старшая сестра стала её целовать и успокаивать, тихонько подталкивая к кушетке.
В конце концов Герд осторожно размотал эти тряпки. Под ними оказались не очень глубокие, но плохие и явно запущенные на вид раны. Девочке, видимо, досталось во время одной из бомбёжек и было сейчас очень больно. Герд принялся старательно обрабатывать и перевязывать её раны.
Когда всё было окончено, Герд сунул старшей из девочек свой вещмешок, набитый хлебом, сухарями и консервами. Он повёл малышек из подвала на улицу. Ледиг последовал за ними. Он нащупал в своём кармане плитку шоколада и уже на улице протянул её девочкам. Но они не взяли её из его рук. Тогда Герд забрал у него эту плитку шоколада и сам отдал её младшей девочке. Та взяла её и, отломив кусочек, дала его старшей сестре, а другой сунула себе в рот.
Герд хотел ей что-то сказать. Он мягко положил ей руку на плечо, посмотрел в глаза и вдруг заплакал.
Рыдания душили этого большого, взрослого человека. Герд не вытирал слёз, они лились из его глаз, текли по щекам, капали на халат, а он всё стоял и плакал.
Девочки испуганно смотрели на него. Старшая, приблизившись, успокаивающе погладила его по плечу. Потом повела растерянно оглядывающуюся сестрёнку прочь от них. Они уже скрылись, повернув за угол дома, а Герд всё стоял и никак не мог успокоиться. Ледиг увёл его обратно в санчасть.
Тогда он не понял и не стал задумываться, отчего так горько и безутешно плакал доктор.
«Сдали нервы, – подумал Ледиг, – только и всего».
Он начал это понимать только сейчас. Словно нащупывая в своей душе что-то сослепу, неуверенно, он постепенно всё осознавал. Начинал постигать, как может сплестись воедино собственная боль и страдание с этим новым для него, щемящим чувством понимания боли и страдания другого человека. Ближнего ли, дальнего ли, неважно. Как правильно и как не зря это чувство названо столь просто и ёмко – сострадание.
Герд погиб через две недели после того случая.
Как это иногда случалось на войне, он был уничтожен своим же, немецким бомбардировщиком. По глупой и слепой прихоти рокового случая.
Герд просто исчез, испарился, растворился. И, может быть, стал таким же летящим по небу облаком, на которое сейчас смотрел Ледиг. А на земле от него осталась только глубокая воронка. Нечего было и похоронить.
Ледиг решил, что он не пойдёт сегодня к майору Айзенрайху.
Он будет и дальше лежать здесь и смотреть в небо. И будь что будет!
И чем дольше лежал Ледиг, тем больше росла и крепла в нём уверенность, что ему не место здесь, на этой войне. Он должен встать и просто уйти отсюда. И пусть его потом расстреливают как дезертира. Ледиг твёрдо решил, что больше тут не останется.
Но к этому созревшему в его голове решению добавлялось что-то ещё. Какое-то неясное и тревожное чувство беспокоило его. Генрих никак не мог понять, что так упорно не даёт ему покоя в эти последние дни.
Он поднялся с холодной земли. Странно, но ему вдруг показалось, что он стал гораздо выше ростом. Всё вокруг было в снегу. Как он мог не заметить, что выпало столько снега? Уж не заснул ли он, пока валялся на земле?