Это было ещё в октябре, в один из дней перед так и не состоявшейся их атакой. Его расчёт накрыло реактивным залпом этого дьявольского органа, этой русской «Катюши». Глядя на покорёженное и вмятое наполовину в землю тело орудия, Ледиг заметил чудом сохранившийся прицел их пушки.
«Это что же получается, – недоумевал Ледиг, – я столько времени “воевал” или думал, что воюю, будучи уже мёртвым? Каждый день пытался стрелять из этой раскуроченной пушки, глядя через разбитый прицел? Командуя своим мёртвым расчётом! Выполняя приказания, которые мне отдавал убитый командир. За что Господь или ещё кто там есть устроил мне такое?!»
Он подошёл к неглубокой, заваленной обломками, мусором и хламом воронке. Генрих знал, что на дне этой воронки, перемешанное с землёй, расплющенной и спёкшейся массой лежало его тело. Вернее – то, что когда-то было его телом. Было им.
Вспомнив свою смерть, Ледиг весело подумал: «Всё-таки я самый настоящий счастливчик. Если следовать моей же классификации мертвецов. Я не только не почувствовал и не осознал свою смерть, но и продолжал после неё “воевать”, думать и чувствовать. И существовать дальше. Это удивительно…»
Внезапно он почувствовал облегчение. Рвались незримые цепи, стягивающие его и удерживающие на земле, в этом осаждённом, сражающемся городе.
На город опустились сумерки. Все звуки внезапно стали приглушёнными, как будто он слышал их сквозь толщу воды. Небо над городом густо затянуло тёмно-серым. Сквозь эту пелену высоко в небе Ледиг увидел множество небольших просветов. Они были словно маленькие подрагивающие окна, округлые, с неровными краями. Туда постоянно медленно летело множество светящихся бликов-огоньков.
«Наверное, я такой же блик, как и все они, эти огоньки», – подумал Ледиг.
Все эти блики были и непохожи друг на друга, и одинаковы одновременно.
«Перед лицом смерти все люди становятся равны, и при этом просто не может быть никакого превосходства какой-либо расы над другой», – отчётливо понял Ледиг.
Он также увидел, как много смутных теней мечется по земле, словно они не в силах от неё оторваться.
«И я был такой же тенью. И так же, как все они, ждал, сам не ведая того, когда смогу превратиться в световой блик», – подумалось ему.
Ледига тоже тянуло туда – вверх. Он каким-то открывшимся ему пониманием осознавал, что там, наверху, один из этих просветов-оконцев ждёт и его.
Он подумал, что, может быть, всё вокруг выглядит совсем не так, как он это видит. Возможно, он всё это себе только представляет. Какая-то часть сознания, отделившись от убитого тела, играет его воображением. Но с другой стороны, он осознавал себя. Помнил. Генрих никак не мог ответить себе на вопрос: что же он сейчас такое?
Одно понял точно: у него есть душа. И душа эта – живая. Она зачем-то задержалась здесь, в не отпускающем её городе. Городе, в который Ледиг пришёл как враг. А этот город избавил его от груза, лежавшего у него на душе. И он улетает отсюда свободным. С лёгкой душой.
Всё остальное, что тревожило его, о чём он напряжённо думал, к чему стремился, – теряло своё былое значение и важность для него. Ледиг медленно отдалялся от земли, и пока он летел, начинал всё больше и больше понимать – постигать – всю свою прожитую жизнь.
С самого начала. С самого раннего детства, когда, придя в этот мир невинным и чистым младенцем, он познавал его. И этот мир менял Генриха, и сам он менялся. И каждый его шаг, каждый вдох, каждое слово, поступок, любая воспринимаемая им информация определяли его будущее и выбирали его судьбу. Ту единственную судьбу и тот именно его путь, которым он должен был пройти. Путь, выбранный из неимоверного множества возможных вариантов.
Он шёл и шёл, каждым шагом, вдохом и поступком приближаясь к итогу своего земного пути. Судьба привела его сюда, где он наконец обрёл покой, – в развалины Сталинграда. Этого гордого и непокорного русского города, который им никогда не одолеть. И в который они напрасно пришли с войной. Он видел, что отсюда, из этого города на Волге, начнёт свой путь великая победа русских и великое поражение фашистской армии.
«Нельзя было победить этот народ, – думал Ледиг, – на их стороне воюет сама природа, погода, сами города и реки участвуют в битвах. Эти люди с лёгкостью выбирают смерть, когда надо выбирать между жизнью и долгом.
Какой гнусной, нелепой и трагической ошибкой было наше кровавое противостояние. В чьих интересах, прикрываясь, как дымовой завесой, идеей о расовом превосходстве, было столкнуть в кровавой сшибке две нации, достойные другой, светлой участи? Кому надо было, используя, как запал, энергию сумасбродных фанатиков, сжигая этой энергией массы людей, устроить мировую бойню? Бойню, ведущую, помимо всего того ужасного, что она породила, к неминуемому ослаблению и истощению все противоборствующие стороны.