Те, кому это было нужно, в чьих интересах всё это было развязано, остались, как это всегда бывало при всех мировых войнах, в тени истории. Ловко уходя раз за разом от земного – зачастую несправедливого и неправедного – суда, они не догадывались, что неминуемо ожидает их высший суд – суд Божий».
Генрих Ледиг знал это наверняка. Не знал он только одного: что ждёт его самого там, наверху, в этом просвете, куда он сейчас устремлялся. Он чувствовал, как оттуда, сверху, исходили на него свет и манящее тепло.
19
Тепло. Блаженное тепло в воздухе, в теле. Это было первым, что она почувствовала. Потом – приглушённые голоса. Два голоса. Они звучали где-то над ней. Один был торопливый, словно извиняющийся. Другой – спокойный, уверенный. Не открывая глаз, она стала прислушиваться.
Торопливый что-то говорил и говорил, повторяя одно и то же по кругу. Она начала различать слова.
Торопливый:
– Мальчишки, говорю, приволокли её к нам в землянку. Они там вдоль берега шастали. «Она живая!» – кричат. Мы смотрим – едва дышит, холодная и мокрая вся. Синеет уже. Затащили мы её, значит, к себе. Одежду всю мокрую с неё – долой, и начали её всю спиртом растирать. А сами плачем слезами горючими.
Спокойный:
– Неужели так её жалко стало?
Торопливый, замявшись:
– Девушку-то жалко, конечно… Но ещё больше – спирт жалко. Спирту мы на неё очень много извели, пока всю растёрли-то.
Спокойный:
– Нашли что жалеть! Людей жалеть надо, а не спирт.
Торопливый:
– Ну да. Так вот, как обтёрли её, она вроде в себя немного приходить стала. Стонет, но не в сознании ещё. На затылке у неё – шишак вот такой здоровый! Кожа лопнула, всё в крови было. Мы обработали, замотали, перевязали. Потом мы её в сухое и тёплое переодели и сразу к вам привезли.
Спокойный:
– Молодцы. Всё правильно сделали. Спасибо вам. Она останется у нас.
И уже наклоняясь к ней:
– Очнулись? Как себя чувствуете?
Ольга открыла глаза. Свет, хоть и был приглушенный, больно резанул. Глаза заслезились.
– Где я? – тихо спросила она и сама удивилась слабости собственного голоса.
Острая боль пронзила затылок. Она глухо застонала.
– Вы в госпитале. Я врач и сейчас вас осмотрю. А вы пока не разговаривайте. Станет вам получше, обо всём поговорим.
Её внесли в хорошо освещённую комнату.
«Операционная», – подумала Ольга.
Врач осматривал её, поворачивал, бормотал что-то, обрабатывал рану на голове. А она лежала раздетая совсем, ко всему безучастная и отстранённая. Потом начала вспоминать.
Память, как короткая вспышка в темноте, высвечивала отдельные картины, а она сама додумывала, пытаясь увязать их между собой: «Зина, удаляющаяся, тащившая волоком Ивана… Отчаянный страх. Ледяная вода. Я ударилась затылком о льдину. Потом провал.
Меня несёт холодный поток. Вода льётся в нос и рот. Нечем дышать. Нет воздуха. Одна вода.
Потом вдруг – воздух. Большой, жадный вдох.
Холод. Снова провал. Лицо прилипает от холода к чему-то твёрдому. Больно. Но подо мной – опора, твердь! Опять провал.
Голоса вдалеке. Я лечу куда-то. Или меня несут? Потом тепло.
Где Иван? Где Зина?»
Врач что-то говорил, спрашивал её. Но Ольга уже не слышала его. Она забылась сном.
Проснулась в больничной палате.
Был уже полдень. Палата была просторной и светлой. Помимо Ольги здесь лежали ещё две женщины.
Как узнала потом, проспала она больше суток.
Голова была туго перебинтована. Боль утихла, свернувшись калачиком где-то на затылке. Страшно хотелось есть. Поэтому, когда к ней подошла пожилая худенькая медсестра с усталыми глазами, справилась у неё о самочувствии и спросила, не желает ли она пообедать, Ольга обрадовалась.
– Очень желаю, – улыбнулась она медсестре.
Та улыбнулась в ответ. От этой улыбки, от её глаз лучиками разлетелись, растворяясь, все морщинки. И сразу Ольге показалось, что женщина стала гораздо моложе. Медсестра принесла ей дымящуюся тарелку с бульоном, галеты и чай.
– Раз есть аппетит, значит – дело на поправку, – улыбаясь, сказала она, пододвигая поближе к Ольге стоявший рядом с койкой узенький столик с едой.
После еды Ольгу опять потянуло в сон. Но тут в палату зашёл тот самый врач, что осматривал её вчера. Он присел. Внимательно посмотрел на неё, словно обдумывая что-то, и спросил: