– Зина, я жду ребёнка от Ивана.
Зина помолчала. Потом взяла Олину ладонь:
– Ты знаешь, а я давно подозревала. Смотрела на тебя ещё в Сталинграде и думала: «Уж не в положении ли наша Оля?» А ты что, не знала?
– Нет.
– Чудно…
Они помолчали. Потом Зина засмеялась:
– Видать, не зря мы вам тогда с Дашкой комнатку свою уступили.
Хорошо, что было темно в палате, а то Зина бы увидела, как густая краска заливает Олино лицо.
Хорошо. Как же хорошо ей было сейчас! Так хорошо, что она, не дождавшись пока Зина уйдёт, заснула.
Зина бережно укрыла заснувшую подругу стёганым одеялом, лежавшим в её ногах. Тихо вышла из палаты и пошла, осторожно переходя из одного заставленного койками коридора в другой совершенно такой же коридор. Просторный этот госпиталь, по сути, был не полевым госпиталем, а полноценной больницей, переполненной ранеными, с большим количеством палат и разными отделениями.
Ей надо было успеть зайти в палату к Ивану. Она знала, что его сегодня ночью отправят с группой тяжелораненых бойцов в другой госпиталь. Она после того, как привезла Ивана сюда, ещё не видела его. А ей очень хотелось первой сообщить ему радостные новости об Ольге.
20
После того разговора с майором, в землянке с ранеными, прошло чуть больше восьми месяцев. Восемь месяцев хлопотливой и совершенно непрерывной штабной работы. Старший лейтенант уже полгода как был капитаном. Работая при штабе, он получил очередное звание.
Сейчас они располагались в Заволжье. Сначала в его задачи входило снабжение частей, оборонявших Сталинград, и обеспечение переправы через Волгу.
На правый берег отправляли пополнение, вооружение и продовольствие, на левый – всё больше раненых и всё меньше беженцев из гражданских. Сначала до ледостава. Потом, пока лёд был слабым, по реке были проложены пешие тропы, по которым в сопровождении санитаров передвигались ходячие раненые. Тяжёлых везли на лодках-волокушах.
Давно замкнулось кольцо вокруг Сталинграда, и уже представлялось, что скоро с немцами будет покончено. Потом, когда лёд на Волге окреп достаточно, чтобы по нему могли пройти автомашины, эвакуация раненых и переброска на правый берег всего необходимого пошли полным ходом.
После того как капитулировал Паулюс, пробывший неполный день в чине генерал-фельдмаршала, после того как Сталинград был освобождён, оставалось ещё много работы в самом городе. Надо было вести разминирование, очищать заваленные дороги и много чего ещё. Первая половина марта была здесь холодной и снежной.
Хорошо, что за всё это время он ни разу не был на передовой.
Страх очутиться там прочно засел в нём. Ему трудно было представить, как бы он себя повёл, окажись опять один на один с врагом.
Штаб разместился в двух тёплых избах, стоявших рядом. Они с майором занимали просторную комнату.
Уже не старший лейтенант, а целый капитан стоял сейчас перед большим, в рост, зеркалом трельяжа и с удовольствием рассматривал себя.
Многое в нём переменилось.
Чистая, новенькая, как специально по нему сшитая форма. Капитанские погоны. К погонам он ещё не привык, их только что ввели. Но они ему очень нравились.
«Правильно, что ввели погоны», – думал «уже капитан».
Что-то для него в них было особое, по-военному строгое, законченное, меняющее его внешне. Всё это очень эффектно дополнялось сияющим на груди орденом Красной Звезды, а главное – блестевшей чёрной кожей кобурой с ТТ.
– Были просто командирами, а теперь станем называться офицерами, – сказал он своему отражению в зеркале.
Это было непривычно. Слово «офицер» вернулось в армию и только входило в обиход. Ему сразу вспомнились рассказы о гражданской войне. Интересными и удивительными были для него все эти перемены.
Лицо его тоже сильно переменилось. Через весь лоб залегла глубокая складка-морщина, переходившая слева в буроватый, идущий наискось ото лба к виску, неровный, с расползающимися бороздками-краями шрам. Этот шрам придавал красивому, немного бледному лицу строгое и мужественное выражение. Сделал его лицо из юношеского – взрослым, по-настоящему мужским. Недавно он сфотографировался и отправил фотокарточку домой, жене.