На капитана здесь заглядывались две симпатичные смешливые телефонистки из их штаба. Да и новый, прикреплённый к ним месяц назад санинструктор, красивая миниатюрная женщина с глубокими карими глазами, часто украдкой бросала на него взгляды.
Заглядывая в глаза немногим женщинам, встречающимся здесь, он всегда видел в них встречный интерес и готовность. И было для него что-то очень волнующее в этих одобрительных и задумчивых женских взглядах.
Не получалось только у капитана посмотреть пристально в глаза своему отражению в зеркале. Глаза сразу прятались, убегали. Да и губы предательски подрагивали, когда из глубины памяти начинали возвращаться и терзать его воспоминания, казалось бы, далеко задвинутые и уже похороненные. Но хуже всего было, когда он засыпал, а вернее, забывался сном.
Часто снился ему тот немецкий танк.
Он слышал во сне отчаянные крики его бойцов, звавших на помощь. Бойцов, которых он тогда бросил. Снилось ему, что немецкий танк развернулся и, ревя мотором, мчится на него. А он стоит и не может сдвинуться с места. Стоит и ждёт смерти, не в силах оторвать взгляд от ужасных кроваво-красных гусениц этого танка. И вот на него летят кровавые брызги с гусениц. Они летят на его лицо. Обдают всего его кровью. Во сне своём он понимает, что это кровь его солдат. Он смотрит на свои руки – они тоже все в крови. И только когда танку, несущемуся на него, оставалось совсем немного, он резко просыпался. Весь в поту, он старался унять бешено колотившееся сердце.
И ведь много воды уже утекло с того дня. Пора бы и успокоиться. Он на хорошем счету в штабе. Хорошо обстоят дела на фронте в целом. Впереди ещё много работы.
«В работе – моё спасение», – думал в такие минуты бывший старший лейтенант.
И он с головой окунался в работу. В этом он находил свой, только ему уготованный покой. Казалось, что тянется один бесконечный, заполняемый всё новыми задачами день. День, прерываемый только на короткие вспышки-промежутки сна и ещё более редкие, мимолётные отрезки отдыха.
Но именно в эти короткие промежутки отдыха и особенно сна не было капитану покоя.
21
Уже целый месяц город пытался привыкнуть к охватившей его тишине. Но это была не та тишина, которая воспринимается людьми. Звуки в ней, конечно, были. И они были важны, но относились всё же к «внешнему» миру. Сейчас была тишина другая – «внутренняя».
Внутри города постепенно стихал переполнявший его до этого разноголосый шум человеческих чувств и переживаний: гнева, ярости, боли, страха, тоски, радости, отчаяния и надежды. Городу казалось, что он пуст. И этой неведомой ему пустотой встречал он входящую в него весну. Весну с её голубым небом, солнцем и теплом. Он опасался, что даже весна, которую он так ждёт и которой всегда рад, не сможет занять и заполнить ту пустоту, что была сейчас в нём.
За все время битвы, за все дни и ночи сражений на его земле, когда в нём, как в огромном котле, смешивались, плавились, переплетались судьбы его врагов и защитников, открылось ему то, что находилось раньше за пределами возможного. И он переходил эту грань, вмешивался в неотвратимый ход событий, спасал человеческие жизни.
Проявлялось это и в людях – в особые, отчаянные минуты, когда они совершали то, что было не под силу человеку, бросая вызов самой смерти.
Он никогда не забудет, как зверели от отчаяния враги, окружённые защитниками города. Терзаемые страхом, холодом и голодом, враги падали, замерзали заживо, умирали. И подчас крик гибнущих вражеских солдат переходил в жуткий, нечеловеческий вой. Многие из них бежали от атаковавших их с разных сторон защитников вглубь города в слепой надежде на спасение, хотя в этом для них уже не было никакого смысла. Они оставляли свои переполненные ранеными лазареты, бросали товарищей на милость противника.
Те же из врагов, кто не бежал и не сдавался, продолжали ожесточённо, яростно, с упорством обречённых защищаться. Теперь уже нашим воинам, так же, как когда-то врагам, приходилось удивляться: «Откуда у них берутся силы?» Некоторые продолжали отстреливаться, имея только по два здоровых, не тронутых обморожением пальца на руках. Здесь было всё: и подлость, и мужество, и отчаяние, и надежда, и страх за свою жизнь, и страх перед приказами командиров, и человечность – всё, что проявлялось в таких нечеловеческих условиях и обстоятельствах.