Что значило тогда для них учиться? Наверное, всё равно что жить, дышать.
В новой, открывающейся перед ними жизни это был для них главный урок – урок надежды. И эта надежда говорила им, и городу, и всем вернувшимся в него о том, что Сталинград обязательно возродится. Что в это холодное и пустое пространство, разрушенное войной, снова вернутся любовь и жизнь!
22
Саратовский эвакогоспиталь занимал всё здание школы, бывшей здесь до войны. По прибытии в госпиталь Ивана осмотрели два хирурга. За два дня, проведённых в хирургическом полевом подвижном госпитале на левом берегу Волги, да за почти сутки пути до эвакуационного госпиталя в Саратове состояние Ивана, как это было ни странно для него самого, улучшилось. Температура оставалась повышенной, но удушающего жара и провалов в забытьё и бред уже не было. Гораздо легче стало дышать и разговаривать. Почти не гудела и не болела голова. Ушли приступы слабости и головокружения. Но, с другой стороны, на смену всему этому пришла боль.
Иван понимал, что эта боль, постоянно терзая его, прочистила ему мозги и вернула в действительность.
Болели раны на ногах. Сильнее – правая. Но раны на левой ноге, будто не желая отставать от правой, всё больше и громче заявляли о себе. Боль была тянущая и дёргающая, какая-то, как он сам её называл, – «отёчная». От этой боли иногда судорогами сводило мышцы.
Когда его перевязывали, Иван видел, как плохо выглядят эти раны у него на ногах. Ещё тогда, в Сталинграде, несмотря на жар, он отчётливо услышал это резанувшее его слух слово – гангрена. В самом этом слове было что-то «крысиное», мерзкое. Будто что-то склизкое, злое и опасное притаилось в нём и медленно, по-тихому грызёт его изнутри. Иван старался отгонять подальше от себя эти ощущения, но они раз за разом возвращались к нему с пульсирующей болью в ногах.
Поэтому, когда первый из двух хирургов, осматривающих его в Саратове, низенький суховатый мужчина в возрасте, сразу после осмотра отчётливо и коротко произнёс: «Газовая гангрена двух ног», у Ивана потемнело в глазах.
Но уже совсем животный страх овладел им, когда после короткой паузы этот «сухарь», как успел мысленно окрестить его Иван, как будто разрубая воздух, сказал: «Только ампутация. Будем резать!»
Сердце упало куда-то далеко и глубоко вниз. Это короткое и режущее слово «ампутация» было ещё хуже, чем слово «гангрена». Холодным приговором проскрежетало оно над ним. И некуда было укрыться от пронизывающего, всепроникающего холода, исходившего от этого слова.
Иван растерянно заморгал и в отчаянной надежде повернулся ко второму хирургу, молча, внимательно осматривавшему его правую ногу. Тот прикасался к ране и ощутимо и бескомпромиссно надавливал на те места, которые пульсировали болью даже и без прикосновений. Иван, чувствуя от этого дикую боль, поглощённый и оглушённый всецело словами «сухаря», терпел, не смея пикнуть.
Ему показалось, что его терпение повлияло или произвело положительное впечатление на второго хирурга, так как он удовлетворённо хмыкнул.
Ивану это показалось обнадёживающим. Он весь напрягся и замер.
Второй хирург был немного повыше «сухаря». Он был коренаст и производил впечатление человека, обладающего недюжинной физической силой. Иван следил за его короткими и крепкими руками с толстыми волосатыми пальцами, которыми он сейчас так немилосердно исследовал и бередил его раны.
Наконец второй хирург распрямился и обратился к «сухарю»:
– Наш больной – человек физически довольно крепкий. Давайте дадим ему шанс.
Он взял химический карандаш и начертил линию на бедре у Ивана. Потом, поглядев на своего коллегу, с нажимом сказал:
– Если эта зараза переползёт границу, что я тут начертил, – он ткнул в ногу Ивана, – будем резать.
«Сухарь» не стал с ним спорить, только коротко буркнул:
– Под вашу ответственность.
Он произнёс это с такой обыденной интонацией, даже слегка пожав при этом плечами, будто речь шла об обычной и несложной операции, а не об ампутации обеих ног у лежащего здесь и слушающего их человека.
Лёжа потом в своей палате, Иван думал, что у него на этой войне появился новый, самый главный на текущий момент враг – газовая гангрена. И он, Иван, должен делать всё возможное и невозможное, чтобы этот враг не перешёл очерченную химическим карандашом «линию фронта».
Не мог он позволить этому новому врагу одолеть себя. Особенно сейчас, после всего того, что было. После того, как ради его спасения близкие ему люди подвергли свои жизни смертельной опасности. Его Оля, Зина…