Иван возвращался в расположение своей дивизии.
Из Саратова до Воронежа он доехал по железной дороге. От Воронежа добирался на попутных машинах. Это была третья машина, самая удачная. На ней он должен был добраться практически до штаба их полка, который, как и штаб всей дивизии, находился под Арсеньевкой в Курской области.
Первая попутка оказалась самой неудачной, хотя он и сидел рядом с водителем. Проехав всего километров двадцать, они на несколько часов застряли на одном из перекрёстков – в огромном заторе скопившихся людей и техники. Пропускали танки и артиллерию, двигавшиеся на запад. Пока ждали, Иван рассматривал остановившуюся пешую колонну немецких военнопленных.
Вереница пленных, построенных в ряды по четыре человека, уходила далеко вперёд. Конвоиров не было видно, и казалось, что пленные сами брели куда-то без охраны. Грузовик Ивана остановился в самом хвосте этой колонны. Все пленные немцы выглядели одинаково: серые небритые лица, запылённая униформа, грязные фуражки и пилотки, у каждого взгляд исподлобья. Молчаливая покорность судьбе и глубоко запрятанная злость читались в этих сгорбленных фигурах и взглядах. Некоторые были почему-то босиком, хотя ботинки они держали в руках, а у многих ботинки были связаны между собой и перекинуты через плечо. В руках они держали помятые котелки либо большие жестяные банки с прилаженными к ним сверху ручками из проволоки. Из этих банок и котелков у многих торчали зелёные пучки травы. Иван задержался взглядом на тощей, несуразной фигуре одного из пленных, стоявшего с самого края колонны. Мятая форма висела на нём мешком и была ему явно велика. Немец тоже, подняв глаза, посмотрел на Ивана, и когда они встретились взглядами, то взгляд немца застыл. Он напряжённо всматривался в лицо Ивана, словно силясь что-то вспомнить.
Невероятно, но Иван вдруг узнал его. Это был тот самый прыщавый мальчишка-немчик, которого он пожалел и отпустил, когда они взяли языка-офицера в подвале полуразрушенного дома, где у немцев был КП. В той страшной ночной вылазке, когда Дед в одиночку вырезал весь гарнизон спящих немецких солдат.
Затор кончился, машина медленно двинулась вперёд, обгоняя тронувшуюся колонну военнопленных, – и этот тощий немец остался далеко позади.
Во второй попутке Иван всю дорогу проспал в душном, плотно закрытом брезентом кузове, прислонившись к кому-то из таких же, как он, случайных попутчиков. А в этом, третьем уже, грузовике, остановленном им три часа назад, он разместился с комфортом – один в открытом кузове. Он, лёжа на спине, с удовольствием смотрел на проплывающее над ним небо.
Ещё с детства он любил смотреть в небо. Просто смотреть. Летом, на каникулах в деревне, он мог часами любоваться неторопливым ходом лёгких облаков, летящих по своим делам сквозь неподвижную глубокую синь бездонного неба.
Он и сейчас был, как мальчишка, счастлив, что лежит вот так, закинув повыше ноги, подложив обе руки под затылок, и ничего не делает. А всё делается само собой. Машина едет. Он с каждым километром приближается к своим. Он, несмотря ни на что, едет на фронт!
Ещё в Саратове он узнал, что представлен к ордену Красного Знамени.
Но его чуть было не комиссовали в связи с тяжёлым ранением.
Тогда, в середине марта, когда над ним явственно замаячила угроза быть попросту списанным, он воспринял это как невероятно подлый удар судьбы. После всех своих усилий и упорных трудов по восстановлению!
Эта перспектива терзала его гораздо больше, чем боли в ногах.
«Как же это так? – постоянно думал он. – Война ещё идёт. Город освобождён, но какая ещё громадная территория Родины занята врагом! Я ведь ещё нужен там, на фронте, чтобы бить и гнать фашиста с нашей земли. Чтобы отомстить за всех тех, кто навсегда лёг в землю Сталинграда. Поквитаться с немцами за старшину. За всю нашу разведгруппу, из которой только я один и остался. И сейчас комиссоваться? Быть списанным!»
Эти мысли не давали ему покоя.
Он прыгал, приседал на одной ноге – сначала на правой, потом на левой – перед медицинской комиссией. Громко топал обеими ногами по деревянному полу и лихо отплясывал на месте. Только бы комиссия поверила ему. Поверила, что он годен. Никто, как ему казалось, и не подозревал, скольких мук эти «пляски» ему стоили.
Благодаря его напористой уверенности и силе убеждения ему была дана возможность вернуться на фронт.