Полина Тихоновна, которая вела уроки в соседнем классе, рассказывала ей, как трудно было в марте, в самом начале. Когда в ещё дымящемся городе была открыта первая школа.
Они искали помещение с крепкими стенами. Заходили в полуразрушенные здания. Кругом – битая штукатурка, камни и металл. Наконец нашли два помещения, где остались целыми стены и потолки. И привели сюда детей.
Потом они просили детей приносить в школу книги. Для библиотеки. Пусть обгорелые и посечённые осколками. Вместо доски использовали приколоченную к стене дверь. Она вспоминала, в каких трудных условиях жили учителя первой школы. Кто – в палатке, кто – в землянке. А одна учительница жила прямо под лестничной клеткой школы, отгородив себе угол досками.
Слушая всё это, Ольга понимала, что, несмотря на все трудности сейчас в школе и городе, раньше было гораздо труднее.
«А это значит, – думала она, – что дальше всё будет только лучше!»
В класс постоянно доносились звуки разрывов. Это наши сапёры очищали от мин железную дорогу, разминировали дороги, опоясывающие Мамаев курган, и подъездные пути к городу. Но никто из ребят, слыша взрывы, не отвлекался от занятий. Во все эти нелёгкие дни войны они слышали взрывы и поближе, и пострашнее.
«Страшные привычки формирует у детей война, – размышляла Ольга. – Скорее бы у них появились новые привычки, не военного, а мирного времени».
И, словно пытаясь ускорить это, она обратилась к ученикам:
– Всеми этими взрывами, дети, расчищаются дороги к нашему городу. Скоро по ним пойдут поезда и машины. К нам приедет очень много строителей, чтобы восстановить и украсить наш любимый город!
Дома вечером Оля села писать письмо Ивану. Летом она получила от него письмо, к которому он приложил свою фотокарточку. На ней Иван был в новой форме с погонами младшего лейтенанта, с орденами и медалями на груди. Ольга достала эту фотографию и положила перед собой на узенький столик, стоявший в её углу. Прислушиваясь, как сопит во сне Серёжа, лежавший в своей кроватке, она сидела, собиралась с мыслями. Ей хотелось написать Ивану про школу, про первое своё занятие и про всё-всё, что случилось с ней за эти последние дни.
Она вспомнила о другой фотографии Ивана, которую он оставил ей, отправляясь на фронт в сорок первом. Ольга достала эту вложенную в блокнот фотокарточку, положила её рядом с новой – и невольно вздрогнула. На мгновенье ей показалось, что на столике лежат фотографии двух совершенно разных людей.
На первой карточке был почти мальчик, одетый в военную форму. Гладкое, немного по-детски округлое лицо. Ровный, без единой морщинки, прямой лоб. Пухлые щёки. Чуть изогнутые в полуулыбке губы и наивно улыбающиеся глаза.
Со второй фотографии на неё строго смотрел совсем взрослый мужчина, не имеющий, казалось, ничего общего с тем Ваней, который уходил в 1941 году на фронт. Худое лицо его было обтянуто огрубевшей кожей, отчего выпирали острые скулы. Вперёд сильно выдавались также заострившийся нос и подбородок. Щёк практически не было. Они словно ввалились и были перечёркнуты тонкой нитью плотно сжатых губ. Через лоб пролегали глубокие, во всю его ширину, морщины.
Но главное, усиливали разницу между этими совершенно разными людьми на снимках – глаза. Из глубины этих родных Ваниных глаз с последней фотографии на Ольгу смотрели глубоко затаённые в них тревога, боль и холодная решимость. Это был взгляд человека, не раз видевшего смерть совсем близко. Глаза человека, которому самому приходилось отнимать жизнь у людей.
«Как страшна война… Война, которая навсегда изменяет, ранит и калечит людей не только внешне, но и изнутри», – думала Оля, глядя на эти две карточки.
В кроватке завозился, просыпаясь, Серёжа, явно собираясь закричать и потребовать накормить его. Оля подошла, взяла его на руки, распахнув халат, приложила к груди. Малыш, сладко зевая и не открывая глаз, сосредоточенно тыкался в неё губками. Нащупав грудь, жадно засосал, тихо причмокивая и улыбаясь.
Растрогавшись и до боли стискивая зубы от невозможности всего этого, от нахлынувшего на неё умиления, Ольга довольно ощутимо прижала к себе Серёжу. Сын недовольно завозился, приоткрыл глазки и с явным осуждением строго посмотрел на неё. И столько в этом было едва уловимого, короткого, промелькнувшего сходства с Иваном, что Оля невольно рассмеялась.
Серёжа, услышав смех, ненадолго оторвался от своего серьёзного занятия. Он с удивлением смотрел на маму и тоже улыбался ей. Глядя на сына, эту маленькую копию мужа, Оля решила, что непременно сделает фотографию Серёжи и пошлёт её Ивану вместе с письмом на фронт.