Потом было ранение под Вязьмой. Госпиталь. После переформирования он попал в эту свою роту. Рота действительно сразу стала своей. Скорее не рота, а их разведгруппа. Впервые он был не один. Здесь обрёл настоящего друга.
В их самую первую вылазку он, всегда ловкий и юркий, неосторожно, а может, по глупости, слишком лихо перепрыгивая через валежник в лесу, подвернул ногу. Они уходили тогда с языком. «На хвосте» у них сидели какие-то очень настырные немцы, которые долго преследовали разведгруппу и всё никак не отставали. Всё гуще и гуще свистели вокруг них немецкие автоматные очереди. Упав и взвыв от неимоверной боли в подвёрнутой ноге, Жорка успел только подумать: «Всё… хана мне…»
Но бежавший за ним и отстреливавшийся от немцев Женька Ряхин вдруг легко подхватил его и, почти не сбавляя темпа, побежал с ним дальше. Ошеломило в тот момент Жорку не столько это, сколько то, что Женька не взвалил его себе на спину, а прижал к груди. И нёс его так какое-то время.
Они отстали от группы, а когда вышли к своим, он спросил Женьку:
– Ты чего меня так сначала понёс? Это же тяжелее и неудобно.
– Это я, чтобы в тебя пули не попали, – улыбаясь ему, ответил Женька.
– А в тебя-то что, пули не могли попасть?
– Мне-то чего? Я ж Кирпич, и спина у меня кирпичная, – хохотнул Женька.
С того момента и началась их дружба.
Отчаянно матерясь, он приподнялся на колени и локти, пытаясь отползти от этого проклятого, освещённого ракетами места, где он был виден как на ладони. Сильно ударило в плечо, потом в живот. Жорка упал. Немцы стрельбу прекратили.
К нему медленно, держа автоматы наизготовку, приближались несколько фрицев.
«Идут добивать, гады», – зло подумал он и достал гранату.
Жорка лежал не двигаясь. Он затаился и ждал момента. Вдруг враз погасли все немецкие ракеты и стало темно. Он перевернулся, лёг лицом к идущим немцам и, когда они были уже в двух шагах от него, выдернул чеку из гранаты.
Подумав о ребятах, Иван закрыл глаза, заскрипел зубами. Почти забытое, отложенное куда-то в глубину памяти чувство обожгло его. Ужасное чувство утраты и тяжёлое ощущение своей вины. Вины за то, что он жив, а они погибли.
Тогда ещё убило одного из взятых немцев и ранило Кошеню. Иван взвалил его себе на плечо, пытаясь одной рукой помогать тащить притихшего грузного, тяжёлого второго немца. Через какое-то время он сам чуть не свалился, вконец обессилев. Кошеню подхватил Дед, легко, как невесомого. Петляя заснеженными перелесками, одному ему понятными тропами, старшина вывел их к своим. Кошеня очень быстро, через месяц, поправился и вернулся к ним из госпиталя.
Дед умел чётко ориентироваться в сложных ситуациях и всегда угадывал, где надо действовать нахрапом и без промедления, а где – подождать столько, сколько потребуется, хоть сутки, хоть дольше.
В одну из таких весенних вылазок, уже в марте сорок второго, на окраине деревни, занятой фашистами, их группа провела в ожидании больше трёх суток во дворе разваленной авиабомбой хаты. Они, спрятавшись за скособоченной стеной, вели наблюдение за перемещением и количеством немецкой техники и живой силы. Как приказал Охримчук, разбились на группы и сменяли друг друга. Пока одни отдыхали, другие дежурили. Иван был в паре с Николаем.
Они сидели друг напротив друга, облокотившись на брёвна и подставив лица начавшему по-весеннему пригревать мартовскому обманчивому солнышку. Весна в этом году выдалась холодной, зима была затяжной. Они с Дедом тихо разговаривали. У Ивана за плечами было почти четыре месяца в разведгруппе. Многое уже было пережито.
Иван говорил старшине о жизни в Сталинграде, об Ольге, о родителях. Потом попросил Николая рассказать о себе. Дед ничего не ответил. Он как-то удивлённо посмотрел прямо в глаза Ивану, потом привалился головой к брёвнам, закрыл глаза и надолго замолчал. Молчал и Иван. Так они просидели не меньше часа. Ивану показалось уже, что Охримчук заснул, как тот, не открывая глаз, начал рассказывать.
14
– В роду моем все мужики были кузнецами. Отец мой Михаил Терентьевич держал в Белагородке, селе нашем, кузницу, которая досталась ему ещё от его отца, моего деда, тоже кузнеца.
В мирное время были кузнецами, а в военное – воинами. Отец мой воевал с германцами в Первую войну. Дед ходил на войну с турками. Оба с тех войн вернулись, и дома их дождались. А мне и возвращаться некуда…