А вера эта, в нашу победу, была. Точно была! Только ей и спасались мы в те дни.
Нам время надо было ещё своим сопротивлением выиграть – в тылу наши силы стягивались, формировались усиленно.
Только медленно что-то и не вовремя как-то. Заранее бы всё. Плохо нас готовили к войне. Вот мы и не готовы оказались. Все силы, люди, вся техника по стране оказались разбросаны. Сразу в один кулак и не соберёшь.
Ты и представить себе не можешь, как горько и тяжко мне было отступать! Ведь мы уже, считай, в моих родных краях воевали в те дни. Хотелось зубами в землю вцепиться – и ни шагу назад. Но полноводным морем, волнами накатывала на нас немецкая махина, и откатывались мы назад, сметаемые и разбиваемые на части, словно куски земли и глины под напором воды.
Разметало и наш батальон. Разбил его фашист на части с двух сторон, в районе между Миклошами и Динисовкой, небольшими сёлами, вдоль речушки Сименовки. А оттуда до моей Белагородки километров двадцать всего будет.
Горестно вздохнул при этих словах Охримчук, делая долгое ударение на первое «о» в слове «километров», и продолжил:
– Да, километров двадцать. Всего-то… Небольшой группой начали мы выходить из окружения. Комбат наш, слегка раненный был в плечо, так, лишь задело его. Да со мной ещё десять бойцов. К своим надо было пробираться.
Наш фронт, Юго-Западный, в первых днях июля был отброшен немцами на рубеж реки Стырь, к Староселью, Аннополю. А в основном – к Изославлю, что был от нас примерно в сорока километрах.
Туда, к Изославлю, наш комбат и установил нам прорываться. А мне, как знающему здешние края, приказал выводить нас окольными тропами, обходя стороной крупные населённые пункты и большие дороги, так как всюду были немцы.
Шли мы только ночью. Пробрались, когда светать стало, на окраину села Акоп. Само село начисто разбомблено и сожжено. Жителей не видно. С самого краю, в перелеске, нашли мы полуразвалившийся сарай да и решили там разместиться, отдохнуть и день переждать.
Мы в стороне с комбатом сели. Разговорились. Видно, он мне на тот момент крепко доверял уже. Поэтому и поведал о себе многое.
О том, что задолго до войны, ещё в 1937 году, он командовал целой дивизией. А в тридцать восьмом году был арестован и осуждён как враг народа на десять лет лагерей. Но весной 1941 года неожиданно вернули ему свободу, реабилитировали и сразу назначили командиром, уже, правда, всего лишь батальона. Да он и этому был рад.
«После того, что я в НКВД да в лагере прошёл, это не понижение в должности и звании, а немыслимое мне повышение было…» – так он мне сказал тогда.
Досталось ему, видать, в органах-то наших. Рассказывал он мне, что с допросов иногда в камеру на носилках возвращали. С таким пристрастием его допрашивали. Потом ему дней пятнадцать-двадцать давали отдышаться – и по новой. Помнил он лишь, как следователь шипел на него, когда его, обессиленного и окровавленного, с допросов уносили: «Подпишешь. Всё равно всё подпишешь!» Сам не понимал он, как выдержал, вынес всю эту муку адову и не подписал ничего, не оговорил себя.
А сколько было таких, кто подписал. Говорил он, что среди сокамерников его много таких оказалось, которые на допросах о себе под давлением и побоями этими такого насочиняли. А потом безропотно все протоколы допросов, состряпанные следователем, подписывали. И чего только там не было. Один, например, «сознался», что происходит из богатого и знатного княжеского рода, а после революции жил по паспорту убитого им крестьянина. И всё это время он только и делал, что вредил советской власти. Чушь несусветная. Да, для скольких такие «признания» потом смертным приговором обернулись. И до лагеря такие не дотянули. Комбат же одной лишь мыслью утешался: «Скорей бы умереть.»
Потом лагерь был. Сильно он сокрушался о том, рассказывая мне о тяжёлой своей лагерной жизни, что там, в лагерях, до войны сидели, ещё много осталось и до сих пор сидят лучшие кадровые военные, которых бы сейчас на фронт! А ведь многие и не дожили до начала войны – расстреляны были. Или сами в лагерях этих сгинули.
В общем, тяжёлый и неожиданный у нас с ним разговор получился.
Мы тогда у сарайчика этого дозоры с четырёх сторон выставили, а остальные спать кто где завалились. Я в первую смену дежурил, за дорогой наблюдал. По дороге этой безостановочно пёр фашист, двигались немецкие автомобили и мотоциклы, громыхали танки, шли лошади-тяжеловозы, запряжённые в повозки, гружённые оружием, двигались бесконечные колонны пехоты, артиллерии на конной и механической тяге, полевые орудия всех калибров, лёгкие и тяжёлые зенитки, броневые машины всех видов, грузовики снабжения. Все они рвались вперёд и обгоняли друг друга. Дорога была полностью забита. И вся эта сила направлялась на восток.