Двинул я его кулаком в лоб. Он, как куль с дерьмом, свалился. Лежит, не встаёт, только охает да причитает: «Уходи, Микола. Я тебя проведу. Беги отсюда. Я отпущу тебя. Не трогай только меня».
Зарычал я на него: «Так это ты, тварь с… чья, меня отпустишь?! Подстилка фашистская, пёс шелудивый!»
Прыгнул я на грудь ему, руками его бычью шею сдавил и задушил гадину. Он даже и не сопротивлялся. Глаза только пучил на меня да обмочился весь со страху перед смертью.
Прихватил я винтовку его да подсумок с патронами и ушёл оврагом. Иду, сквозь кусты продираюсь, а сам всё руки о штаны тру. Как будто всё пытаюсь их вытереть. Противно и гадко мне так стало, словно крысу какую скользкую своими руками задушил. Долго ещё это чувство меня не отпускало. Да и сейчас как вспомню, так мерзко на душе становится!
Таким вот макаром и открыл я свой особый счёт к фашисту и веду его по сей день. И вести буду, пока сам не сгину.
Полицаи эти, что из наших предателей собирались, как мне потом многие бойцы наши рассказывали, ещё пострашнее фашистов звери были. Не просто расстреливали они невинные души да жгли дома их, а мучили, пытали изощрённо, насильничали женщин, убивали. Особенно бедным евреям от них доставалось. У тех спастись либо тихо помереть при встрече с ними ни единого шанса не было. Как бешеные голодные звери, они на них наскакивали и терзали так, что даже иные немцы этому удивлялись.
Откуда только такая жестокость и ненависть к людям, да к своим же, почитай, братьям, в них появилась?! Как она вообще в них уместилась?
На всей земле нашей, что мы тогда, отступая, фашисту вынужденно оставляли, это были дни страшного горя, разрушений и грабежа городов и сёл. Дни бесчеловечного, неслыханного издевательства и глумления над простыми и беззащитными людьми.
За две ночи я из окружения вышел. В лесу под Кривалукой на наших бойцов, таких же, к своим продирающихся, наткнулся. Пятнадцать человек, с командиром, молодым лейтенантом. Заплутали они, я их и вывел потом к городу. Там наши войска были.
Порасспрашивали меня пару дней особисты наши. С пристрастием допросили, с мордобоем. Всё им рассказал, планшет комбатов отдал. Вконец они меня могли измотать. Я и так весь опустошён был, так они ещё добавили.
Мне тогда уже всё равно было. Сидел и слушал их безучастно. Это меня и спасло, видимо. Да ещё спасло то, что хоть и в изодранной, но в форме был и с документами. А то загремел бы сразу в дисбат или расстреляли бы. Но в итоге поверили мне. Повезло.
«Молодец, – говорят, – людей помог из окружения вывести. Воюй дальше».
Вот лейтенантику тому молодому, чьих людей я вывел, не повезло. Расстреляли парнишку. Ироды. Это ж хуже немца, получается, своих-то стрелять.
С тех пор так и воюем. Вот разведгруппа у нас, считаю, неплохая получилась.
Старшина приподнялся, посмотрел на свои наручные часы и сказал Ивану:
– Ну, Волга, проговорили мы с тобой. Так и не покемарили, а надо ребят в дозоре сменять. Поползли, что ли. А вообще, спасибо тебе, Ваня. Никому я про это не рассказывал, да и не расскажу. А тебе вот смог почему-то всё как на духу выложить. Есть в тебе что-то такое, чего ты и сам пока про себя не знаешь. Поэтому и доверился тебе. И легче на душе немного стало. Прямо как на исповеди, на которой не был я никогда.
Долго потом Иван не мог прийти в себя, осмысливая всё услышанное от старшины. Невозможно, казалось ему, пережить всё это и не сломаться, согнувшись под всей этой тяжестью.
«Но, видно, не знаем мы границ и предела человеческих возможностей и прочности. Только такие испытания, – думал Иван, – и приближают нас к постижению границ этих».
Но не дай Бог никому так познать эти границы.
15
Через границы его глухого и тёмного беспамятства перебегала, то прячась, то появляясь снова, боль. Она-то и заставила его вернуться из забытья. Кто-то тихо всхлипывал и тащил его, подволакивая по земле. Каждый толчок отдавался тупой болью в бедре, ниже которого нога как окаменела и не чувствовалась.
«Сколько я был без сознания?» – подумал он.
Всё тело ныло от навязчивой слабости, голова гудела и раскалывалась, сильно ломило затылок.
Старший лейтенант всё вспомнил. Вспомнил темноту, вспышку боли, взрыв рядом, слева от него, вспомнил окоп с разведчиками, отчётливо вспомнил страшный, с красными гусеницами, немецкий танк, вспомнил, как погиб их отважный политрук. Сознание прояснялось, восстановилась вся картина этого бесконечного дня. Только собственные страх и позорное бегство вспоминались расплывчато, как в тумане.